Набоков однажды высказал интересную мысль о том, что мимикрия у насекомых, порой до того художественна, например, у бабочки Doleschallia bisaltide, у которой крылья — с подпалинками осеннего листа, так изумительно выведены, словно их выводил тонкой кисточкой замечтавшийся и влюблённый Басё, а вовсе не бездумная и расчётливая природа и голый инстинкт эволюции: хищник, от которого спасается бабочка, ещё 10 000 000 лет не сможет увидеть всей тонкой и чарующей роскоши этой маскировки. На этого глупого хищника, хватило бы и 5% от того творческого импульса к маскировке, на которую, как-то ангельски, размахнулась маленькая бабочка, с душою Басё и Тургенева.
Всю эту роскошь мимикрии может оценить не хищник, но… влюблённый и чуточку пьяный натуралист, или поэт. Словно миллионы лет эволюции бабочки, были направлены косвенно не для сохранения жизни и мимикрии, а лишь для красоты и для влюблённого натуралиста, который словно бы возьмёт в жёны красоту этой бабочки, разглядит её божественную тайну, и слегка хмельная и влюблённая душа натуралиста, вдруг превратится в чудесную пегую бабочку в осеннем лесу и запорхают в осенней листве, похожей на половодье реки Стикс, две роскошные и редкие бабочки, а влюблённый и чуточку пьяный натуралист, будет лежать в опавшей листве и блаженно улыбаться чему-то, вышёптывая милое имя смуглого ангела, с которым он не вместе, и губы его будут так нежно бредить, словно на октябрьском ветерке покачивается алый цветок, на который сядет бабочка и задышит своими тонкими, карими крылышками с подпалинками осени..
К чему это я?
Кто-то из вас быть может скажет, улыбнувшись: Саша снова выпил?
Пусть это останется тайной. Скажу лишь,, что данный маленький рассказ Достоевского, который даже можно назвать — фельетоном, на самом деле вовсе не милая сатирическая и нравоучительная зарисовка о детской ёлке, а самый настоящий инфернальный рассказ, в котором тихо тлеет дыхание Апокалипсиса и гибели человечества и самой Красоты, которая должна была спасти мир.
Известно выражение Достоевского: Красота спасёт мир!
Но кто спасёт красоту? Особенно.. от изнасилования?
Пролистав все рецензии на рассказ и заглянув вполглаза (трезвый) в некоторые статьи литературоведов, я понял, что это — катастрофа, и что по настоящему на данную «зарисовку» Достоевского никто ещё толком не смотрел, не увидел в ней — Вечности.
Меня посетила интересная мысль: как назвать людей, которые имеют мучительный дар — эмпатии красоты и её боли? Дар — некоторого перевода, боли красоты, на человеческий язык, дабы красоты боли и тайного смысла, стала видна другим: чтобы все увидели не «листик осенний», на который можно наступить или перешагнуть, в погоне за суетой или более сытой и пёстрой красотой, но увидели бы — прекрасную и редкую бабочку, не менее прекрасную, чем стих Петрарки или Басё?
Можно ли такой дар назвать — даром переводчика, как поэты переводят поэму Данте, на русский, или поэт — переводит веточку вечерней сирени — на мелодию стиха, а музыкант, переводит вот этот роскошный закат над рекой — в сонату, а влюблённый, переводит божественный носик красавицы на 23-м этаже, в поэму или свои сияющие сны?
Не является ли это всё — единым даром перевода, знанием языка оригинала? — Красоты.
Моя трагедия в том, что моя судьба — мрачный урод, но родина моей души — красота. И я в ней летаю как в родной стихии на далёкой и грустной планете.
Будь я театральным режиссёром, я мог бы сделать из этого рассказа удивительную метафизическую мистерию в Кальдероновом духе или в стиле театра Финце Паска.
Намётки этого театрального сценария я попытаюсь изложить в рецензии.
Рассказ начинается с прелестного скачка во времени, которому могли бы позавидовать и самые виртуозные путешественники во времени, я бы даже сказал: тайный орден путешественников во времени: алкоголики.
Герой рассказа, хочет нам рассказать о некой свадьбе, на которой недавно побывал, и вдруг… осекает себя: нет! Лучше я расскажу вам о Ёлке!
У меня тоже такое иногда бывает, такие скачки во времени и пространстве, хотя я и не состою в тайном обществе путешественников во времени.
Иной раз выйду за хлебом в магазинчик, утром, а вернусь в три часа ночи, пьяный, с подгулявшей и блаженной улыбкой, чем-то неуловимо напоминающей мою подружку-незнакомку, с помадой на шее и на рубашке. Словно это мои друзья и они гуляли вместе со мной.
И что с того… что я был не в ночном клубе, не в ресторане, с очаровательной женщиной, и не дома у некой таинственной незнакомки, быть может из тайного общества «путешественников во времени», или хотя бы — по Москве.
Нет, я был… в осеннем лесу. Один. Словно я ходил на свидание с ёлкой, енотами и с застенчивым медведем.
Кто-то быть может спросит: Саша… а откуда же следы помады? Не от медведя же? Нет от енотов и ёлки, прости господи?
Разумеется нет. Я не идиот и не до такой степени развратник.
Просто я так странно загрустил о моей московской красавице, с которой я больше не вместе.
- Саша.. — не унимается чеширский и улыбчивый читатель моей рецензии — но откуда же помада?
Может кто-то всё же пришёл в лес, вслед за вами? Может в осеннем лесу было собрание тайного общества…очаровательных ведьм?
Всё просто. Помада — моя. В хорошем смысле. Ай.. во всех смыслах! Эта вишнёвая помада моего смуглого ангела, которую она оставила, как Золушка — туфельку.
В лесу я накрасил свои губы, и.. напился с горя (или наоборот? Да, скорее всего наоборот).
Потом обнял ёлку и поцеловал её. Засосы на ёлке в лесу… это так по-русски, так романтично. Обычный русский ад любви. Потом я стал целовать свои плечи и рубашку. Словно любимая со мной. Мне хотелось урвать у судьбы этот тайный отсвет счастья: когда я буду возвращаться домой, люди подумают, что я был на свидании с моим смуглым ангелом.. моя красавица целовала меня нежно-нежно. В сердцах людей, словно бы на миг сбудется рай, в котором я и любимая — вместе.
Как один поцелуй оказался у меня на шее.. я ей богу, не знаю. Как говорится: тайна сия — велика есть.
На днях разговорился в ночном баре (или это было в ночном лесу? Нет.. в баре), с одной симпатичной женщиной. Она меня спросила: вы в отношениях, или нет?
Я ей с грустной улыбкой ответил, что у меня отношения — с бетоном. И скоро я женюсь.. на бетоне.
Женщина не понимающе улыбнулась, переспросив меня — улыбкой своей, как умеют только женщины, общаться только на телепатическом языке улыбки, чей словарный запас насчитывает около 500 слов, если не ошибаюсь, такой же словарный запас был у Пятницы Робинзона, и у самого умного магаданского ворона, с чудесным именем: Любовь.
Я ответил, что между мной и моей возлюбленной, словно бы выросла бетонная стена. За этой стеной, моя любимая живёт со своим любимым, она счастлива… а я не могу отойти от стены.
Прелестная незнакомка в баре, оборвала меня и её улыбка, словно лунатик, на миг перепархнула, мигрировала на её руку и её рука коснулась моей руки, улыбнулась в моей руке:
- Саша, а разве вы не можете отойти от стены и бетона, и начать новые отношения? Это же глупо.. иметь отношения со стеной, и замыкаться на своей боли.
- Понимаете… 98% мужчин так бы и поступили. Но в этом и отличие земной любви от небесной: это безусловная верностью любви. Беда в том, что этой стены — нет на самом деле. Она существует только для морали и человеческого. Кто любит — тот живёт в двух мирах сразу. Ибо любит и за любимого человека. И потому я нахожусь и внутри стены, задыхаясь сердцем в нём, и судьбой, и вне стены. Но и там я задыхаюсь, ибо нечем дышать без любимой.
Я прихожу на свидания со стеной, читаю ей стихи, дарю ей порой цветы, галантно и изящно помещая их в трещинки на бетоне. Если совсем за сердце берёт тоска, то я могу и поцеловать бетон.. за которым слышится смех и поцелуи, стоны нежные. Моё сердце врастает в бетон, как и моя судьба. Моему сердцу нечем дышать… И тогда я обнимаю бетон и тихо плачу, глажу бетон, словно дверь ванной, за которой спряталась любимая и ты скребёшься к ней, припав на пол, и чеширская лапка твоя, то и дело мелькает под дверью, заигрывая с носочком любимой.
Очаровательно я отошёл от рассказа, не так ли? Почти.. в лес, отошёл, в лес творчества и моей судьбы, похожей на осенний лес.
Так о чём же этот маленький рассказ Достоевского, в котором все видят лишь милый и грустный фельетон, не догадываясь о его инфернальной и апокалиптической природе?
О детском празднике. На детскую ёлку, взрослые собрали гостей. Разумеется, чтобы под маской детского праздника и рождественского чуда, обстряпать свои взрослые делишки.
Вспоминается реальный кошмарный эпизод из детства Бориса Пастернака. Его пригласили на ёлку, к знакомой девочке, и так вышло, что радуясь божьему чуду, нарядной и светящейся ёлке… произошла трагедия.
В то время, ёлку украшали живым огнём — свечками. И в порыве радости, в предвкушении божьего чуда, Рождества, маленькая девочка, в белоснежном платье, похожем на подвенечное платье, желая обнять своё счастье и улыбки мальчиков и девочек и целый мир и бога, быть может, обняла ёлочку… словно Невеста Христова, и платье на ней загорелось, и девочка превратилась в живой факел, который стал метаться по освещённой зале, полной перепуганных насмерть, гостей.
Девочку потушили, но она получила чудовищные ожоги и чуть позже умерла в муках. Для всех детей, Рождество стало мрачным и кошмарным днём на долгие годы. А у родителей девочки, в этот радостный день, когда во всех домах и окнах, горела ёлка, окна были тёмные, как глубокий космос, и отражали они лишь ночь и звёзды, словно там умер бог.
Но мне хочется верить, что бог в это время был именно в этом доме, где в тишине и темноте, грустно обнявшись, сидели в постели мужчина и женщина, одинокие, в чёрном.
Достоевский описывает детский праздник, как саму жизнь. В яркой комнате, играют дети у ёлки… а взрослые, на божьем празднике, обделывают свои делишки и договора.
Вроде бы это два мира: мир тьмы и света, мир взрослых и детей.. но на самом деле, и детский рай, словно бы — пал, и в этом раю уже слышен осенний шелест тьмы. Дети словно бы изнасиловали ёлочку, сорвали с неё все игрушки и подарки, и всё разбили и разобрали на части: они словно… распяли — ёлочку. Это сытенькие дети, как и их сытые родители. И эти дети скоро вырастут и займут их место и будут с такой же сытой улыбкой морали, насиловать красоту и человечность, жизнь, срывая с неё последние покровы и плоды.
Уже в этом раннем рассказе мы видим призрак позднего шедевра Достоевского, его инфернальный рассказ — Сон смешного человека, о том, как таинственный.. не то ангел, не то — демон, после смерти человека забрал его душу и перенёс на далёкую звезду, населённой таинственной жизнью, где люди были — как полупрозрачные, лучистые дети.
Да, этот ранний рассказ уникален тем, что в нём сочетается мрачная тема насильников — взрослых, и детей — как насильников: красоты (в театре, хорошо было бы сделать чеширские маски бесов, в которых превращались бы дети. Словно перегорающая лампочка в подъезде, лица и сами тела детей, мигали бы ангельским и демоническим).
Среди гостей, есть один важный и толстый человечек: Юлиан, внимания которого все заискивают, желая продвижения по службе и не только. Это — образ царя земного, всей властной мерзости земной: мораль ли это, истина этого мира, власть, эго человеческое и само — человеческое. Фактически, это образ Крота, подземного жителя, проще говоря — Вурдалака, восставшего из земли, из сказки Андерсена — Дюймовочка.
Есть на этом празднике жизни и своя Дюймовочка: необычайно красивая девочка, ей всего 11 лет.
Ей подарили куклу, тоже, необычайно красивую, с которой она уходит поиграть в тихую комнатку, словно бы заросшую цветами.
Разумеется — это образ Эдема (куда смотрят литературоведы, я не понимаю. Ладно простой читатель мог пропустить тихое сияние роскоши символики этого рассказа, но литературоведы… так и хочется дёрнуть их за бороды).
В этом цветочном Эдеме, в «папоротниках», скрывается наш безымянный герой-рассказчик. Просто ему скучно было на празднике жизни и он вернулся в Рай. Наш рассказчик — что-то среднее, между богом и ангелом и самим Духом, мыслящим в цветах, словно сами цветы мыслят и тихо шелестят, как в райском сне Паскаля.
Он и станет свидетелем тайной драмы в «Эдеме».
Девочка с куклой, ушедшая ото всех, это почти евангельский образ Богоматери с младенцем и её «бегство», но, удивительным образом, Достоевский, сливает образ Богоматери с младенцем — с Евой, в Эдеме: Богоматерь бежит в Эдем: кстати, мы фактически видим смутный силуэт невиданной доселе апокрифической иконы — Богоматери с младенцем — в Эдеме.
Представляете что было бы, если бы вместо Адама и Евы, были бы в Эдеме — Богоматерь, которая сама ещё ребёнок, и её маленький Христос? Словно из мать и сын на острове из пушкинской сказки. Это лучше, чем мог задумать бог. Это неуязвимый и вечный рай, и потому — грешный, опасный рай. Потому что это лучше, чем мог задумать бог.
Не хватает Адама, не так ли?
Достоевский вводит в рассказ и Адама. Это рыженький и худенький мальчик, сын горничной, вдовы. Его все чураются на «празднике жизни». Дети чураются. Фактически — ангелы, чураются. Достоевский нарочито часто подчёркивает, что он был — рыженьким.
Так и хочется продолжить мысль Достоевского: как… Иуда?
Впрочем, этот солнечный свет волос мог быть и у Иосифа, мужа Марии, и у Адама. А может даже и у… Архангела Гавриила. который сообщил Марии благую весть.
Во всяком случае, этот солнечный мальчик — изгой среди детей. Больно было читать, как он тоже хочет стать своим на «празднике жизни», словно он — застенчивый призрак или нежный демон, который просто хочет быть — живым, хочет просто поиграть с детьми. Он даже готов унижаться и катать на себе, как ослёнок евангельский, какого-то мальчика. Он готов даже не расплакаться, когда другой мальчик его изобьёт.
Но и его изгоняют из «праздника жизни» и он… возвращается в Эдем тихой комнатки, заросшей цветами, где одинокая и красивая девочка, играет с куклой. В этом же Эдеме, где-то в кустах и цветах, отдыхает от суеты «праздника жизни», и наш невидимый, как бог — рассказчик.
На этом празднике жизни, где дети уже давно изнасиловали ёлочку (слава богу не было тогда Снегурочки), взрослые обделывали свои делишки, лебезили пред толстым и мерзким Юлианом, царём этой жизни.
Юлиан услышал краешком уха.. что у этой одиннадцатилетней девочки-красавицы, имеется отложенное на будущее — приданное: 300 тысяч.
Сумма великая. Почти.. Евангельская. В том смысле, что это курсив кошмара сна: раздутые 30 сребреников, за которые Иуда продал Христа.
Как догадывается читатель, уже не Христа будут продавать, но милые и добрые родители, будут.. продавать свою дочку, ребёнка своего — бесу, сытому и толстому, царю этого мира: и не важно, как его зовут. У него 1000 имён: мораль, власть, демократия, сытое счастье, эго, «человеческое».
А между тем, в Эдеме комнатки тихой, играют с куклой, мальчик, похожий на Иуду, и девочка, похожая на Богородицу.
Но у Достоевского, это нежный Иуда, мальчик-апостол, который никого не предавал: ибо люди сами всех предадут, для этого не нужен Иуда, очередной козёл отпущения человеческой мерзости.
И вот, в этот Эдем.. на цыпочках, как тать, как Змий… пробирается, оглядываясь, наш толстый и мерзкий Юлиан.
Словно паук, он обхаживает девочку-богоматерь, оплетает её своими ласками и словами, как змей. Целует её в головку, снова и снова. Словно кощей — он целует свои будущие 300 000 тыс.
Происходит на самом деле метафизический разговор в Эдеме.. о Христе. Но тайно. Как я говорил в начале рецензии, о мимикрии — этого диалога и всей сияющей роскоши рассказа, не увидят большинство читателей и тем более бородатые литературоведы (я не обо всех, разумеется).
Змий-Юлиан, снова целуя головку девочки, сладким шёпотом.. приступает к изнасилованию, предвосхищая этим, пока ещё ментальным и метафизическим изнасилованием, грядущую в творчестве Достоевского тему самого страшного и неискупимого греха: насилие над ребёнком, в Бесах и и Преступлении и наказании: Ставрогин и Свидригайлов.
Юлиан наклоняется к девочке и говорит ей: а знаешь ли ты, сладенькая, из чего сделана куколка твоя?
Из тряпок.
То есть, на ноуменальном уровне, Юлиан раздевает и насилует Красоту, детский сказочный мир девочки: это не прекрасная и волшебная кукла, это просто — тряпка. То есть: Это не Христос, это просто — тряпьё, мусор. Нет чуда Рождества, красоты, есть — тряпьё и деньги. Мораль людей, готовых всё и вся продать, и ребёнка своего и любовь и бога.
Невероятно трогательно Достоевский описывает, как девочка жмётся от этого Змия, к мальчику. Они оба жмутся друг к другу, как дети в Эдеме, словно в Эдеме и мире, нет защиты от зла и насильника над красотой, и мальчик, до того входит в эмпатию и боль девочки, что.. сжимая её ручонку, кричит, словно это его насилуют, словно он чувствует боль насилия над Красотой и девочкой, насилие её грядущей судьбы.
Он — просто ребёнок. Он не может встать и врезать по лицу этому богатому и толстому мерзавцу, который увивается за девочкой, пока никто не видит. Он может просто сделать то, в чём проявляется бунт у детей и ужас их перед миром: кричать: зов о помощи.
По экзистенциальной силе — этот крик ребёнка в Эдеме, которого хотят изнасиловать — в Эдеме!!! — не менее гениален и художественен, чем крик Мунка.
Беда этого мира в том — что взрослые, поклоняясь своему бесу — морали, не видят и не слышат этого крика. Они воспринимают его иначе, как смущение сытого праздника жизни. И мальчика снова выгоняют, но уже из Эдема, оставляя девочку наедине со Змием.
Мы видим апокриф подлинной истории грехопадения, без идиотических мичуринских яблочков и разгневанного бога-садовника, это история насилия над «женственным» и прекрасным, — в Эдеме, которую уже тысячелетия пытается скрыть и исказить тёмная цивилизация мужчин, так подло переложивших все грехи мира — на женщину: Еву.
В конце рассказа, настаёт словно бы подлинный Апокалипсис, в духе Ларса Фон Триера. Змий, ревнует к мальчику, и исподтишка издевается над ним, мучает его в стороне от людей: мальчик даже прячется в своё подполье — под стол.
Но вот, в комнате собираются все, и дети и взрослые, и девочка-красавица и её родители, и… словно время останавливается, умолкают все крики и смех: все понимают, что девочку внахлёст сватают к этому толстому и властному чудовищу. Это похоже на последнее жертвоприношение в конце времён. Словно времени не стало, всё замерло, не дрогнет лепесток огня на свече: на Празднике Христовом, под его покровом, свершается ментальное изнасилование девочки, которое благословляют, словно мрачная секта поклонников морали и брака, прогресса — все собравшиеся взрослые.
Как догадывается читатель, наш безымянный рассказчик, в начале рассказа, обмолвившийся о свадьбе и заговоривший о ёлке, о случае пятилетней давности, говорил именно об этой девочке, которая выходила замуж за это чудовище с брюшком.
Что интересно, наш безымянный рассказчик, который был на Ёлке, став свидетелем тайного разврата в Эдеме, выразил протест, не по мужски, не по человечески даже.. а просто — смехом, изрядно смутив «Змия».
В Эдеме, смутились Адам и Ева, узрев вдруг, что они — наги. А у Достоевского, всё наоборот: смутился — змий. Но и только. Ибо узрел: что «король — бог» — голый, его словно бы и нет и он не сможет помешать изнасиловать и девочку и Красоту и любовь и самую жизнь.
Интересно, что же стало с тем рыжим мальчиком? Может он на той свадьбе.. подавал на стол?
Может наша красавица, бледная, от сознания, что этой ночью её изнасилуют уже буквально, и что она превратилась в ту самую «куклу, набитую тряпками», с кроткой улыбкой узнавания протянулась к этому рыжему пареньку, с которым у неё могло быть что-то небесное, если бы не безумный и развратный мир взрослых, с их смердящей моралью и сытым идеалом счастья?
Может рыжий паренёк, тоже ей робко улыбнулся, разливая вино в бокалы, а ночью, ночью.. он кричал во сне и ели в лесу за его домом, волновались и тоже словно бы о чём-то безмолвно кричали в пустые и страшные небеса, заросшие звёздами, словно терновником диким.
102 понравилось
