Üksilduse päevad

Мне хотелось писать истории, в которых гуляют сквозняки и пылинки танцуют в рассеянных солнечных лучах.

Это были женские истории об отцветших чувствах и о том, что случается, когда любовь уходит и ты остаёшься не у дел. Тогда женщина теряет всё, даже имя.

Моя болезнь – это жизнь женщины, изжившей собственную полезность.

Слова тут же умерли. Они кажутся живыми там, в горле, но стоит их произнести, как они вмиг становятся беззвучными.

Он настойчиво совокуплялся с моим практически отрешенным телом, пропахшим молоком, печеньем и кашами. Его отчаяние перекликалось с моей тоской. Я была плотью для инцеста, думала я, ошалевая от запаха рвоты, я была только матерью, которую можно взять силой, а не любовницей.

Я – еда, которую постоянно жуют мои дети, сгусток живой материи, который непрерывно смешивает и размягчает питательную смесь для двух прожорливых пиявок, оставляющих на мне запах желудочного сока. Кормить грудью – омерзительно, есть в этом что‐то животное. А еще этот теплый, приторный запах детской каши. Сколько бы я ни мылась, эта вонь никуда не исчезала.

Я нанизывала дни друг за другом на тонкую проволоку и быстро и бездумно скользила по ней, всё смелее поддерживая обманчивое равновесие.

Цельность предметов иногда зависит от весьма неприятных вещей, хотя и кажется, что они только нарушают связи.

Внутри у меня точно что-то сдвинулось, приступ горя был таким сильным, что слёзы казались мне кусочками хрусталя, который долго хранился в каком-то тайнике, а теперь, от этого толчка боли, разлетелся на тысячи ранящих осколков.