Лекция «Крым и Грин»

Главная задача литератора - создавать приемлемый образ. Приемлемый образ жизни. Давать человеку формулировки для выражения того, что он выразить не может. Без этого понять, за что кормят писателя, решительно невозможно. Он занимается слишком тщетным, слишком ненужным делом. Он дает миру универсальное словесное оформление.
Мы все более-менее понимаем, зачем нужны деньги - они такой эквивалент всего, что можно съесть, надеть и т.д. Но мы забываем, что писатель производит, в сущности, те же деньги. Он производит обменный эквивалент мира. Те термины, благодаря которым мы можем представить собственное прошлое, собственное душевное состояние и т.д., т.е. благодяря писателю мы можем как-то сформулировать то, что нам труднее всего сказать.

Вообще все лучшее у меня написано в Крыму. Набоков говорил "На востоке моего сознания темнеет пятно - это Россия". Вот теперь на юге моего сознания темнеет пятно...
Каке-то было ощущение непрерывного блаженства. Все лучшее я написал в Крыму. Где я теперь буду это писать? И где теперь мне будут приходить эти мысли, совершенно не понятно. Потому что я в этот Крым, опоганенный сделками, раздорами, репрессиями уже сейчас - я не знаю как в него ехать?
Для меня Адалары - явление гриновское, вне временное, а сейчас это явление, привязанное навеки к 2014-му году, потому что Адалары - тоже "наши". И ничего худшего с ними случиться не могло. Потому что они не могут быть чьи-то. Они не были украинские. Они были в этом воздушном пространстве меж времени, безвременья. А сейчас они в конкретном - сейчас "Крым наш".

Удивительная штука - русская литература своих детей воспитывает плохо. Она как бы их сдала гувернантке - литературе западной. Если уж русская литература пишет про детей или для детей, то это обязательно какая-нибудь невыносимо печальная сказка вроде платоновской, над которой рыдает несколько поколений, или это "Гуттаперчивый мальчик". Которому еще хуже.
У русской литературы очень мало авантюры, очень мало веселых приключений.
Нет веселых и радостных книжек. Приключений мало. И даже в моем любимом цикле про Дениску Драгунского, там если что и происходит, то экзистеционально печальные вещи.
Русская литература довольно таки трагична при всем своем юморе. А вот аромата счастливых приключений в ней нет. Может быть, потому, что ни у кого не хватает храбрости написать какого-то русского "Томика в стране кенгуру". Русский Томик, который поехал бы не в Австралию, а в Сибирь, например. И там увидел бы... туземцев. И они бы ему показали. Вот эта такая страшная жизнь, немножко напоминающая "Улитку на склоне". Вот этого про русскую деревню не написано, а ведь русская деревня это очень гриновский мир, полный ужаса. Но как-то русская литература этого не сделала и поэтому Грину пришлось добирать у французов, немцев и англичан.

Первый источник, из которого вырос Грин - это ужас его собственной биографии Его ссылка. Его бегство. Страшная, вечно пьяная его мать. Мы помним адское гриновское детство... Т.е. первый источник его яркости - это его чудовищная серая страшная жизнь. Плюс большое количество алкоголя.
А второй конечно, - его выталкивало с огромной силой от этой действительности. Всю жизнь погружался в невероятно яркие мечты. Чем ужасней была действительность, тем ярче были эти мечты. Они подпитывались иллюстрированными журналами колониальными товарами. Ведь до 14-го года есть еще ощущение волшебных островов, таинственного девственного леса, каких-то прекрасных гогеновских туземок. Всё это очарование европейского распространения на юг еще живо тогда.