Мой бывший хотел на мне жениться.

Теперь расскажите мне о главном человеке в вашей жизни

Задрав голову и будто собираясь меня поцеловать, он шепчет: «Дурачок, чтобы заменить меня одного, тебе понадобятся двое. Я могу быть мужчиной, или женщиной, или и мужчиной и женщиной, ведь ты был для меня и тем и другим. Найди меня, Оливер. Найди меня».

Некоторые из нас так никогда и не переходят на следующий уровень жизни. Мы перестаём понимать, в какую сторону двигались, и в результате остаёмся там, где стартовали. 

- Это так, - ответил я. - Из отношений с некоторыми людьми приходится бежать, и едва ли целыми и невредимыми. - Я задумался. - В моём случае бежал я и сам так и не оправился от этих отношений.

• А она оправилась?

• Он, - поправил я. - И, думаю, нет. Но это было давно. В Италии.
• Конечно в Италии. Там всё по-другому.

Мне пришлось разорвать слишком много связей, сжечь слишком много мостов, и я знаю, что дорого заплачу за это, но не хочу оглядываться назад. У меня была Миколь, а у тебя — Мишель, и я любил юного Элио, а ты — молодого меня. Они сделали нас теми, кто мы есть. Давай не притворяться, что их никогда не было, но и не оглядываться назад.

Я художник, друг мой, я не даю ответов. Художники лишь задают вопросы

Судьба, если она вообще есть, странным образом дразнит нас, показывая связи между событиями, которые, может быть, никак и не связаны, но намекают на некий зачаточный смысл, все еще не выраженный.

Здесь всегда часов пять вечера и никогда нет солнца.

Почему все это возвращалось ко мне сейчас, почему эти воспоминания вдруг позволили мне выбраться из коробки, крышка которой лишала меня воздуха, и света, и звука, и запаха летних цветов и трав?

Мне нравится смотреть на Рим твоими глазами.

В конце концов я перестал ждать, потому что перестал верить, что ты забредешь в мою жизнь, потому что больше не верил, что ты существуешь. Все остальное в моей жизни случилось: мисс Маргутта, мой брак, Италия, мой сын, моя карьера, мои книги, — но ты нет. Я перестал ждать и научился жить без тебя.

Возможно, люди тебе доверяют и открываются именно потому, что им нравится то, какими они становятся рядом с тобой.

Думаю, любовь, которую я когда-то к нему испытывала, прошла. Осталась только любовь-плацебо, а ее легко принять за чистую монету. Наверное, виной тому старение, болезнь, начинающаяся деменция. Я забочусь о нем, беспокоюсь о нем, все время звоню ему, когда меня нет, проверяю, чтобы у него все было, — и все это так меня вымотало, что мне больше нечего ему дать. Любовью ты это не назовешь. Никто не назовет. И сам он тоже.

Мне нужно идти. Мои заметки, моя несчастная лекция, мертвый старик Фотий, хлипкие ширмы, которыми я отгораживаюсь от реального мира, они все, знаешь ли, ждут.

С годами он нашел собственное ритуальное место с видом на озеро недалеко от работы, где в выбранный день и совершал свой обряд: несколько мгновений размышлял о нашей непрожитой жизни — его жизни со мной. Такие вигилии, как назвал бы их мой отец, никогда не длились слишком долго и ничему не мешали.

Куда ни пойди — натыкаешься на воспоминания: собственные, чужие, воспоминания города.

«Всю свою жизнь мы ждали, и ожидание позволяет мне стоять здесь, вспоминая музыку Баха, которая играла на моем конце нашей планеты, и думать о тебе, потому что все, чего я хочу, — это думать о тебе, и иногда я не знаю, кто думает — ты или я».