Человек без свойств. Том 1

...проституция это такая штука, которую видишь по-разному в зависимости от того, откуда на нее смотришь - сверху или снизу.

Он ничего не считает прочным - никакое ''я'', никакой порядок, поскольку знания наши меняются с каждым днем, он не верит ни в какие связи, и все обладает той ценностью, какую оно имеет лишь до следующего акта творения, подобно тому как лицо человека, к которому обращена речь, меняется с каждым твоим словом.

– Во всяком случае мы должны быть готовы исполнить свой долг! – сказал он.
– В чем же вы сейчас видите наш долг, ваше сиятельство? – спросил Ульрих.
– В чем состоит наш долг? В том, чтобы исполнять свой долг! Это единственное, что всегда можно делать!

У нее было впечатление, что ее мысли побывали где-то вне ее, а теперь вернулись назад. Это ощущение своего сходства с комнатой, где еще чувствуется, что дверь захлопнули только что, не было для нее новым.

Директор Ллойд-банка Фишель был охотник пофилософствовать, но не более десяти минут в день.

От случая к случаю она лгала, чтобы выпутаться из какой-нибудь неприятности, но после этого она казалась себе очень скверной; она, может быть, даже и любила мелкую ложь, потому что благодаря ей чувствовала всю свою скверность но сравнению с Диотимой, но обычно позволяла себе врать только тогда, когда надеялась, что еще сумеет быстренько и тайком превратить ложь в правду.

...он снова занялся вопросом своей юности — почему мир так зловеще благосклонен ко всяким ненастоящим и в высшем смысле неправдивым словам.

«Я лишь случайна», — ухмыльнулась необходимость; «я не очень-то отличаюсь по виду от лица больного волчанкой, если глядеть на меня без предрассудков», — призналась красота.

Глаза председателя выпархивают из бумаг; как две птицы на ветке, покидают они фразу, на которой только что сидели.

Поэтому думанье, покуда оно не завершено, есть по сути весьма жалкое состояние, похожее на колику всех мозговых извилин, а когда оно завершено, оно имеет уже не ту форму, в какой оно происходит, не форму мысли, а форму продуманного, а это, увы, форма безличная, ибо теперь мысль направлена уже наружу и препарирована таи, чтобы сообщить ее миру.

В девические годы у нее не было ничего, кроме гордости, а так как у гордости, в свою очередь, не было ничего, чем она могла бы гордиться, то гордость эта была лишь свернутой в клубок корректностью с колючими щупальцами чувствительности.

Есть такие мысли — как бечевки, опутывающие руки и ноги бесконечными петлями.

Ульрих не выносил этого всегда открытого рояля с оскаленными зубами, этого широкомордого, коротконогого — помесь таксы с бульдогом — идола, подчинившего себе жизнь его друзей вплоть до картинок на стене и худосочных эскизов фабричной художественной мебели...

Между тем возможное включает в себя не только мечтания слабонервных особ, но и еще не проснувшиеся намерения бога.

Такие люди возможности витают, как говорят, в облаках, в облаках фантазии, мечтаний и сослагательного наклонения.

Точнее говоря, его несущие арки остались от семнадцатого века, парк и верхний этаж отдавали восемнадцатым, фасад был обновлен и немного испорчен в девятнадцатом веке, так что все вместе казалось несколько смазанным, как фотографические снимки, сделанные один поверх другого...

— В отдельных областях человеческого умения мы, бесспорно, добиваемся такого прогресса, что прямо-таки чувствуем свою неспособность поспеть за ним; не отсюда ли, может быть, возникает и чувство, что никакого прогресса у нас нет? В конце концов, прогресс — это общий результат всех усилий, и можно, собственно, сказать наперед, что реальный прогресс всегда будет именно тем, чего никто не хотел.

- Это идиотизм, а это вот кретинизм.
Штумм фон Бордвер прислушался.

• Кретин и идиот, значит, не одно и то же?! - спросил он.
• Нет, с медицинской точки зрения тут есть некоторая разница, - просветил его врач.
• Интересно, - сказал Штумм. - В обычной жизни это и в голову не приходит!