Всадник по имени Смерть

Историю, написанную Борисом Савинковым я пыталась одолеть еще в "ковидный период", вдохновленная воспоминанием о фильме "Всадник по имени "Смерть", который когда-то произвел на меня сильное впечатление, хоть и несколько "подразмытое" последующими пятнадцатью годами.
С первых страниц автор очаровал меня какой-то поэтической ритмичностью текста и жаждой самокопания в своей душе. Конечно, все как я люблю... Примерно через час книга была нервно закрыта с мыслью, что автор - воображающий себя поэтом эстетствующий муд@к. Четыре года книга лежала на видном месте, вызывая во мне раздражение от того, что история не дочитана (да, я страдаю, вероятно, каким-то психическим расстройством), с одновременным отвращением к главному герою произведения и автору по совместительству. Позднее, даже узнав о том, что между главным героем, Жоржем, и Савинковым нельзя поставить знак равенства, я не могла себя заставить начать все "с нового листа".

Иногда нужно есть своих лягушек и колючие кактусы. Говорят, это воспитывает характер. Потому, сцепив зубы, а "матню прибравши в жменю", как это сделал Эней, я, вновь нелестно думая об авторе, таки, одолела и "Коня бледного" и "Коня вороного". Обе повести весьма схожи сюжетно, только если в первом случае автор испытывает постоянное подростковое возбуждение от мыслей об убийстве, терроре и испытывая болезненное наслаждение занимаясь самокопанием в своей "бесчувственной" душе и жаждущего ответа на вопрос: "Зачем мне это всё надо?"- то во второй истории мы видим человека, уставшего, и действующего скорее из какой-то вынужденной необходимости, по принципу "куда кривая выведет", задаваясь теми же вопросами, но уже с тупой безысходностью.
Тем не менее в "Коне вороном" Жорж приходит не сколько к пониманию своей личной ответственности за происходящее вокруг, ведь он боится взваливать на свою психику столь неподъемную ношу, скорее он осознает свою вину, хоть и "отстраненную" от своего сознания.

Пришла пора окунуться, то есть, наступить на белоэмигрантскую литературку. И первым, кого мне хотелось бы осветить, пусть будет Боря Савинков, антисоветчик, "немножко писатель, немножко подпольщик" (с) Стругацкие "Обитаемый остров".
Сначала следует сказать пару слов о личности самого Савинкова. Был он профессиональным революционером, организовывал громкие убийства, состоял в эсерах. Однако политическая карьера после Февральской революции не сложилась, поскольку не прошло и года, как к власти пришли "кровавые" большевики. Мотивация его здесь понятна - в новом правительстве ему было делать нечего. Кроме того, эсеры и большевики отличались друг от друга по своей идеологии очень сильно. Если уж максимально просто, то Савинков имел некие идеалистические представления о том, как Россиюшка превращается в одну большую деревню, где все живут, как при общинном строе, а всякие там индустриализации - это все от лукавого.
Кроме того, на Савинкова очень дурно влияли Мережковский и Гиппиус, то есть, к идеям народничества добавились еще религиозное мракобесие и позитивистское мышление.
Савинков действительно любил пописывать всякое, но в то время это не было удивительным. Писать стишки да рассказики был обязан почти каждый уважающий себя интеллигент. Тогда же не было инстаграма, социальных сетей, тик-тока, и контент нужно было генерировать исключительно на бумаге, рисунками или стишками. Кроме того, таким способом можно было завоевать внимание слабого пола, особенно из института благородных девиц. Вот Савинков тоже выплескивал на бумагу свой поток сознания.
Нетрудно догадаться, что название сего произведения относит нас к всадникам Апокалипсиса. Правда, их было 4, а повестей всего 2. Я же прочитал только "Конь вороной", написанный в 1923, поскольку "Конь бледный" был написан до революции и не имеет особого значения. Про остальных "коней" Савинков написать не успел (к счастью).
Под апокалипсисом, очевидно. подразумевается сама революция и слом старого порядка. Только после того, как Великая Октябрьская революция свершилась, Савинков окончательно придал факту "апокалипсиса" отрицательную оценку.
Представляет из себя "Конь вороной" нечто вроде дневника с обрывочными мыслями и диалогами некоего Жоржа (чувствуете ,как пахнуло от этого имени французской хрустящей булкой?). Жорж мне представился стереотипным беляком, с усиками и в мундире, по типу штабс-капитана Овечкина из "Неуловимых мстителей" или Никитского из "Кортика". На страницах повести он пересекается с какими-то друзьями, сослуживцами и даже любовницей по имени Ольга, которая является коммунисткой.
Тут я не понял, каким образом он вообще умудряется встречаться с ней во время гражданской войны. Возможно, Жорж добрый парень и как бы укрывает ее от своего начальства, чтобы ее не шлепнули. Или, может быть, она его укрывает. Но сама эта тетка ходит в форме и папахе, что странно. То есть, она тоже как бы воюет... непонятно. А может, она предмет галлюцинаций главного героя.

Их - это коммунистов, большевиков, как видно из контекста. Осквернение языка - это наверняка аббревиатуры и отмена лишних букв в письменном русском языке. Правда, аббревиатуры стали вводиться уже при царе, но Савинкова это не смущает. Его любимое Временное правительство тоже их активно использовало. И реформу в русском языке тоже инициировало это же самое правительство. Война же была империалистическая и должна была быть прекращена, а лучше и вовсе не начинаться. В общем, кроме папиросы в зубах, серьезного ничего не вижу, а курить вредно, да.

• Прикажете тачанки подать?..

Данный эпизод должен нам показать, что, в отличие от "краснопузых", белые никого не расстреливали и вели себя исключительно либерально и человеколюбиво. Представляете - взял да и отпустил всех пленных. Милосердие!
Однако от Белого террора погибло как минимум 300 тысяч человек.
Итак на протяжении почти всего дневника Жорж и его подчиненные захватывают какие-то населенные пункты, а Жоржик меланхолично думает: "Как нехорошо же - брат на брата. Боженька меня не простит", и все в таком духе. Иногда мыслями он возвращается к Ольге, но автор еще держит интригу, не рассказывает, что она коммунистка, эту драму он приберег на крайний случай, когда станет скучно читать. Воспоминания о любви всей своей жизни не мешают ему, однако, изменять ей с какой-то крестьянкой со стереотипным именем Груша. Груша сама не ревнует, понимает свое место

Частенько Жорж раскрывает Евангелие, которое тащит с собой, как настоящий русский духоскрепный патриот. Духоскрепными становятся и красноармейцы-перебежчики, служащие под его началом. Один говорит, что стало "лучше", потому что теперь они за "Расею" бьются. Так и сказал - "за Расею."
Поскольку "красные" сильно покоцали его отряд, и тот сократился до размера банды, Жорж начинает называть себе "зеленым", но оговаривается, что теперь он "слуга России". Прошло 100 лет, и ничего не меняется, просто скажи, что ты любишь родину, и тебе вроде как все должны простить.
Взял Жорж наконец очередного красного командира и сообщил ему, что повесит. Красный командир задрожал от страха и хотел предать своих (как удобно в художественном произведении унижать своих идеологических врагов!), но его расстреляли благородные патриоты России.
Наконец Жорж каким-то непостижимым образом встречается со своей Ольгой и обнаруживает, что она коммунистка, а она - что он "белогвардеец" и бандит.

• Ты - бандит?
• Да, я "бандит".
• Белогвардеец?
• Белогвардеец.
• Наемник Антанты?

• Меня нельзя купить, Ольга.
• Ты для чего?.. Почему?..

Этим диалогам позавидовал бы Тарантино. Я тоже не могу понять.
Очень удобно для духоскрепного Жоржа сделать своим оппонентом в споре вроде как слабую женщину, склонную к экзальтации и истерике. Других женщин он себе и не может представить - либо это крестьянка Груша. на все готовая ради мужика, либо интеллигентная истеричка Ольга. Все они, конечно, проигрывают в интеллектуальном споре настоящему офицеру.

• Хорошо. Пусть. Я граблю, убиваю, не верую, предаю. Но я спрашиваю, можно ли это?

• Можно.
• И ты думаешь, что вы перестроите мир?
• Перестроим.
• Какой ценой?
• Все равно...

Настоящая коммунистка не так бы отвечала. Опять же Савинков рисует образ какой-то недалекой попутчицы коммунистов, отвечающей односложными фразами, вызывающей враждебность. Здесь нужно зайти издалека, рассказать про прибавочную стоимость, про эксплуатацию трудящихся. А не просто говорить "Да мы что-то там перестроим, и цена не имеет значения".

• Итак, довольно поверить какому-то Марксу, чтобы отречься от родины, от родного гнезда?
• Ты мучаешь меня, Жорж...

Ну, тут, что называется, слив засчитан. Женщина сдалась под напором уверенного в себе мужчины. Видимо, так можно и с Лениным. Прийти к Ленину и спросить: "Ты что, отрекся от родины?". И он повесит голову и скажет: "Вы мучаете меня".

Так вы же сами начали контрреволюцию и гражданскую войну, устроили Белый террор, противодействовали декретам большевиков. Так могла бы ответить и Ольга, но она слилась, в нее уже проник вирус православной духоскрепности.

• Служу.
• Где?

Ну, вообще-то советские детдома не делали разницы из происхождения попадающих туда беспризорных детей, поэтому данная реплика не имеет смысла. Что значат "пролетарские" дети? То есть, если ребенок сын рабочего, его устраивают в детдом, а если он сын крестьянина, то оставляют на улице?
Ольга начинает истерику на почве ревности ("ты не можешь любить меня, да я люблю тебя") и прогоняет наконец Жоржа, однако мы понимаем, что он заронил в ее коммунистическом разуме искру сомнения, а заодно оставил след в ее сердце, ведь он весь из себя такой... пропахший порохом и окопными вшами белогвардейский мачо!
Потом Ольга снова прибегает к нему, практически падает на колени и умоляет возобновить отношения. Но Жорж гордо отказывает ей, а сам куда-то едет на поезде, видимо, за границу.

Что тут скажешь? Подействовать это может только на подростков в период полового созревания. Для людей, мыслящих серьезно и несколько глубже, чем лирический герой этого дневника, вещи, которые упоминает Савинков, вроде каких-то личных отношений, религиозных верований, патриотических призывов, являются не более, чем идеологическими штампами, манипуляциями, за которыми нет самого главного - рационального осмысления объективной действительности. А заключалась она в том, что классовая борьба привела к победе рабочего класса. И это есть хорошо.
А то. что какой-то выдуманный Савинковым мужик жалуется, что коммунисты залезли ему в карман, является исключительно точкой зрения этого самого мужика - кулака и эксплуататора.
Савинков, наверно, хороший был конспиратор и агент, а вот писатель и агитатор из него, как из Мережковского тракторист.

Книгу эту, точнее, обе книги прочла мгновенно, очень прониклась атмосферой, напряженной холодностью рассказчика, но хочется отметить одну очень выгодную для повествования вещь -- даже если читателя совершенно не заинтересует политическая составляющая произведений (хотя это не составляющая, а основа, и зачем в таком случае читать), в обеих частях есть любовная линия, ради интереса к которой тоже хочется скорее продвинуться в повествовании дальше. Автор-рассказчик показался мне похожим на моих любимых Онегина и Печорина -- это такой типичный мужской образ, герой, который думает только о себе, концентрируется только на себе и очень отвлечённо, очень холодно, максимально удалённо от себя рассматривает свои поступки, действия, разглядывает свои порывы, чувства. При этом в общении с любимой женщиной он часто использует слова "скука", "скучно" -- и это тоже, на мой взгляд, до боли по-печорински.
Русскому неравнодушному человеку читать эти страницы тяжело от осознания, как всё могло бы быть, какие были надежды, какие были люди, но не читать невозможно.

Не соглашусь с единственной здесь рецензией на эту книгу.
Наткнувшись на нее случайно, не зная ни писателя Ропшина, ни террориста Савинкова, прочитал обе части на одном дыхании и с огромным интересом.
В "Коне бледном" главный герой еще верит в террор и в свое дело, в "Коне вороном" каждый уже воюет по своим личным мотивам и не особо понимает что делать, и это показалось мне не промывкой мозгов, а как раз единственной правдивой точкой зрения. А для любви место есть всегда, и во время гражданской войны, и во время конца света.
Продолжу "Записками террориста", но пока "Конь бледный. Конь вороной" это самое интересное и честное произведение на тему революции и гражданской войны, что я читал.

"Конь бледный. Конь вороной" Борис Савинков.
Думаю начать лучше будет с автора, который был незаурядной личностью: террорист, без пяти минут диктатор России, белый офицер, эмигрант, заключенный, самоубийца, а между всем этим еще и писатель. Две эти повести написаны необычно, очень короткие предложения, зайдет не всем, многие скажут, мол графоманство, но все-таки это Савинков. По словам самого автора это не автобиография, но и не измышления. В первой части нас ждут будни российских террористов начала XX века: главный герой Жорж, химик Эрна, которая в движухе ради Жоржа, инфантильный молодой человек Генрих, верующий в Бога Ваня и Федор обычный рабочий, рубит с плеча и хочет отмстить казакам. У Жоржа есть две идеи фикса - убить генерал-губернатора и отбить от мужа Елену, сам же он буквально одержимый, его жизненный девиз укладывается в одно четверостишие:
Если вошь в твоей рубашке
Крикнет тебе, что ты блоха,
Выйди на улицу
И — убей!
В его душе христианство запросто совмещается с ницшеанством и даёт гремучую смесь. Со временем он чуть ли ни как Арьюшка начинает поминать генерал-губернатора перед сном. А потом он достигает своего в обоих направлениях, но счастливее не становится.
Во второй части у нас гремит Гражданская война, а Жоржа на русский манер величают Юрием и он уже полковник, старается спасти Россию, но не ради царей, попов, помещиков, а ради нее самой. Вокруг него также разброд и шатания, одни идут в бой за веру, другие за царя, третьи ради собственной выгоды и последних понятное дело больше всего. Теперь наш герой уж устаканился, хотя вошь в его рубашке как и прежде призывает к активным действиям. Сперва он воюет за белых, затем уже партизанит в лесу с зелеными братьями, под конец перебирается в столицу для диверсий. А еще в повестях много интересных мыслей и высказываний, вот взять хотя бы описание Москвы почти вековой давности:

Люди, как люди, и живут по-людски. В рулетку играют, ликеры заграничные пьют, девиц на Роль-Ройсах возят. Одним словом. Кузнецкий мост. Выйдешь, часика этак, в четыре, — дым коромыслом: рысаки, содкомы, нэпманы, комиссары… Ни дать, ни взять, как до войны, при царе. Вот она, рабочая власть… Коммуной-то и не пахнет. В гору холуй пошел. Живут!.. А мы, сиволапые, рыжики в лесу собираем… Эх!..

Смотрите сами, я читал не отрываясь, но кому-то не зайдет формат, кому идеологическая сторона, но необычно.

"Какой-то Ропшин написал книжечку, назвал ее "Конь бледный", да еще и напечатан этот "Конь" давным давно, в 1909 году. Да стоит ли читать?" - может сказать человек, взяв в руки эту книгу.
Но если он узнает, что под псевдонимом Ропшин скрывается знаменитый Савинков, террорист Савинков, - появится интерес. Человек начнет читать ...и не пожалеет об этом." - вот это обо мне. "Конь бледный" был открыт именно так, я знать не знала какого-то там Ропшина, но вот Савинков! Короче, прочитала и вороного конягу. Не понравилось. Слишком открыто - белые не знают, за что воюют, а кто знает, тот воюет за себя, а не за цель общества. Мы это и без Вас знаем, господин (или товарищ?) Ропшин, нечего нам мозги промывать. Да и любовь на фоне гражданской не смотрится. Понравилось только вот это, десять раз перечитала этот момент:

"....— Жорж, ты — бандит?
Я взглянул на нее. Вот черное, закрытое доверху, платье. Вот узкая, без колец, рука. Она острижена. В ней что то чуждое мне. Монашенка? Или… или… Нет, не может этого быть.
— А ты? Кто ты такая?
Она отвечает твердо:
— Я — коммунистка.
Я сел. Я только теперь заметил, что в комнате нет ничего: стол, кровать и два стула. На стене портрет Маркса. ..."

«Конь бледный» и «Конь вороной» написаны профессиональным террористом Савинковым (под литпсевдонимом Ропшин) в эсеровский и бело-анархистский периоды его творческой деятельности. Книги, выстроенные по принципу дневника и по стилю представляющие собой что-то вроде боевого Мариенгофа, короткие, как приказ расстрелять и страшные в своей простоте. Они, в общем, объясняют, откуда у Блока взялся Христос. Зилоты.

Но самое страшное не в фанатичном упорстве и даже не в рутинности смерти. Самое страшное, что, как с долей горечи и досады признает автор, у него и его соратников не было реальной цели, не было убеждений и идеалов. А это значит, что их (как может, и революционеров вообще) нельзя не только простить, но и понять.