Исповедь сына века

Задолго до того как мы впервые сжали друг друга в объятиях, какая-то часть нашего существа уже знала о том, что мы будем близки. Так пусть же эта часть нашего "я", соединившаяся перед лицом неба, не знает о том, что мы расстаемся здесь, на земле. Пусть ничтожная мимолетная ссора не пытается разрушить наше вечное счастье.

От укромного угла, где прячется человек, от ожидания ночи пахнет убийством, тогда как завсегдатая шумных
оргий можно счесть почти что воином; тут есть нечто, напоминающее битву, какая-то видимость надменной борьбы. "Все это делают и скрывают; делай это и не скрывай". Так говорит гордость, и стоит только надеть эту броню, как в ней уже отражается солнце.

Это было какое-то отрицание всего небесного и всего земного, отрицание, которое можно назвать разочарованием или, если угодно, безнадежностью. Человечество как бы впало в летаргический сон, и те, которые щупали его пульс, приняли его за мертвеца. Подобно тому солдату, у которого когда-то спросили: "Во что ты веришь?" - и который впервые ответил: "В самого себя", - молодость Франции, услышав этот вопрос, впервые ответила: "Ни во что".

Вот в этом хаосе надо было делать выбор; вот что стояло тогда перед юношами, исполненными силы и отваги, перед сынами Империи и внуками Революции.
Прошлое! Они не хотели его, ибо вера в ничто дается с трудом. Будущее они любили, но как? Как Пигмалион любил Галатею: оно было для них мраморной возлюбленной, и они ждали, чтобы в ней проснулась жизнь, чтобы кровь побежала по ее жилам.

Чтобы написать историю своей жизни, надо сначала прожить эту жизнь, - поэтому я пишу не о себе.

Что до меня, то я не представлял себе, как можно делать в жизни что-либо иное, кроме того, чтобы любить, и когда мне предлагали какое-нибудь другое занятие, я просто молчал.