У ангела

Впрочем, как и большинство русских поэтов-пьяниц, мой знакомый был
евреем.

В некоторых африканских племенах верх бесстыдства считается хождение с бюстгальтером…

Текст, не прошедший редактуры

Сигарета казалась приставной деталью личика Виолетты, вынимала она ее изо рта только для поцелуя. Дверь маленькой студии, где на рабочем экране во тьме беззвучно крутилось кольцо из нескольких склеенных кадров, распахивалась каждые пять минут. На пороге возникал силуэт очередного мужчины, и, слабо застонав в тихом экстазе узнавания, Виолетта распахивала объятия, в которые вошедший и падал.

Первые недели эмиграции казались тяжелой болезнью - брюшным тифом, холерой, с жаром, бредом, да не дома, на своей постели, а в теплушке бешеного поезда, мчащегося черт знает куда.

Да, она была из тех Дебор, Эсфирей и Юдифей, которыми так богата история ее народа, — сильные, слишком сильные женщины без проблеска тайны во взгляде... Потом они стреляли в губернаторов и вождей, взрывали кареты, сидели в лагерях...

— Как вы поняли, что я русская? — спросила она.

— Ничего себе! — рассмеялась та. — Вы ж, как вошли у вокзала, все стонете и, извините, материтесь... И бледная такая. Я думаю — может, помочь надо...

— Спасибо, я примерно знаю, куда мне. Площадь Сан–Марко.

— Ну, еще две остановки... Вы в первый раз, да? Это видно. А я здесь подрабатываю в одной семье, детей смотрю. Знаете, ко всему привыкаешь. Все примелькается...

Она сидела в своей привычной позе: лодыжка согнутой левой ноги на колене правой. Дурацкая студенческая поза, пора изживать, доктор Лурье. Да ничего уже не пора… из–жи–вать. Ибо вот, ты прожила свою жизнь, так и не сменив потертых джинсов на что–то поприличнее.

...Она уезжала на катере в аэропорт. Оглядывалась и смотрела на шлейф Венеции за плечом, на вздымающиеся в небо фанфары печных труб.

По лагуне было разлито кипящее золото утра, и пар поднимался от воды к белому сияющему горизонту.

Она уезжала.

Надо было дожить отпущенное ей время, как доживал этот город: щедро, на людях. В трудах и веселье.

— Ты красива, как Юдифь Джорджоне...

— Меня скоро не будет! — вдруг сказала она.

— Я знаю, ты утром уезжаешь..Мы увидимся еще когда–нибудь?

— Нет, мой мальчик...

Невыносимое, мучительное желание схватить его руки, вцепиться в них, удержать в своих обрушилось на неё так, как с грохотом и треском обрушивается срубленное дерево в лесу... Она даже зажмурилась, ожидая удара.

Сквознячок счастья дунул по сердцу.

На людях – и она это с удивлением отметила – ей стало гораздо легче. Мир вокруг неё восстанавливался, собирался, как пазл, заполнялся голосами, звуками улицы, разумными действиями людей. Мир был прекрасно обустроенным, привычным уютным обиталищем, цельной картиной, в которой и она была значительной и необходимой деталью, а значит, не могла не существовать и впредь.

И в который раз опускающееся куда-то за наш дом солнце залило диковато-розовым светом белый камень домов, и вся гигантская панорама города заскользила, побежала под тенями сквозных бегущих облаков.

— Погоди, — сказала я наконец, — получается, мы занимались преступной деятельностью?
— Да, — сказала Рита просто и мужественно, — но мы – честные люди.

По лицу его струилось непередаваемое выражение ласковой, восхищённой ненависти.

В моменты отчаяния я всегда раздваиваюсь и затеваю с собой внутренние диалоги или затягиваю тягучий назидательный монолог, обращённый к никчёмному существу во мне, которое в такие минуты даже не оправдывается, а просто плетётся в ногу со мной, понуро выслушивая все справедливые обвинения, которые приходят мне в голову.