Лучше издохнуть от любви, чем от скуки.

Действовать, создавать, сражаться с обстоятельствами, побеждать или быть побежденным — вот в чем вся радость, вся жизнь здорового человека.

Если хочешь выжать из людей все силы и даже сыграть немного на их честности, их следует прежде всего столкнуть с их же потребностями.

Зачем хотеть или не хотеть, раз никогда не выходит так, как хочешь?

— Знаете, они ведь отомстят.
— О ком это Вы? — спросил Мурэ, уже потерявший нить разговора.
— Да о женщинах.
Муре повеселел еще больше; и тут перед собеседником обнаружился весь его цинизм, который он скрывал под оболочкой чувственной экзальтации. Пожав плечами, он объявил, что выкинет их всех вон, как порожние мешки, лишь только они помогут ему сколотить состояние. Но упрямый Бурдонкль невозмутимо твердил:

• Они отомстят... Найдется одна, которая отомстит за всех. Этого не миновать.

Каждому нужно перебеситься; после этого голова делается свежее…

Любовь, как и ласточка, приносит дому счастье.

Он утверждал, что женщина бессильна против рекламы и что ее фатально влечет ко всякому шуму. Впрочем, он расставлял ей и более хитрые ловушки, анализируя ее душу как тонкий психолог. Так, он установил, что женщина не в силах противиться дешевизне и покупает даже то, что ей не нужно, если только убеждена, что это выгодно.

Искусство заключается не в том, чтобы продать много, а в том, чтобы продать дорого.

Главное, видишь ли, это желать, действовать — словом, созидать… У тебя возникает идея, ты борешься за нее, вколачиваешь ее людям в голову и видишь, как она разрастается и торжествует…

Он требовал, чтобы всюду были шум, толпа, жизнь, потому что, говорил он, жизнь притягивает другую жизнь, рождает и множится.

Попробуй-ка пожелать женщину и добиться ее: один миг вознаградит тебя за все страдания.

Под сводами магазина шелк спадал дождем пуха, снежным вихрем, крупными хлопьями. Повсюду трепетали кружева, развеваясь словно паутина на летнем небе и наполняя воздух прозрачным дыханием.

«Дамское счастье», сверкавшее, как раскаленный горн, окончательно покорил девушку. В большом городе, почерневшем и притихшем под дождем, в этом неведомом ей Париже, оно горело как маяк, оно казалось ей единственным светочем и средоточием жизни.

"На улицах начали появляться семьи парижан, возвращавшихся из предместий, — усталые, обремененные букетами и детьми."

— А вы как спали? — спросил он фамильярно.
Когда Муре ответил, что совсем не ложился, Бурдонкль покачал головой и сказал:
— Вредно.
— Ну вот еще! — весело возразил Муре. — Я бодрее вас, дорогой мой. У вас глаза опухли от сна, вы отяжелели от излишнего благоразумия. Развлекайтесь! Это освежает голову!

"Начинался отлив, груды материй загромождали прилавки, в кассах звенело золото… Обобранные, изнасилованные, побежденные покупательницы удалялись, пресытившись и испытывая затаенный стыд, как после предосудительных ласк в какой-нибудь подозрительной гостинице."

Радостей нет, даже дурные поступки не доставляют удовольствия.