Ithaca

"«Ты знаешь остров как свои пять пальцев, – шепчет Афина, – ты так хотел отсюда уплыть, стоял на скалах и мечтал о великих битвах в далеких краях, но теперь ты ДОЛЖЕН использовать то, что знаешь! Думай! Тебе известно, где высадились разбойники, тебе известно, что там нет ничего, на что они позарились бы, так где здесь хоть что-нибудь ценное? Куда они пойдут?»
Она уже готова крикнуть это ему в ухо – схватить его за плечи и заорать: «Во имя Олимпа, парень, ты что, совсем идиот?!» – когда до него доходит, и он, ахнув, распахивает глаза.
– Дедушка, – выдыхает он, и Афина закатывает глаза в молчаливом удовлетворении: ну наконец-то, парень, наконец-то, а она уж чуть было не решила, что ты все-таки не стоишь ее внимания."

"Вздох Пенелопы почти переходит в рычание.
– Кровь у нас, может, и общая, но нет никаких родственных чувств, не говоря уже о дружбе. Знаешь, что она сказала, когда Одиссей взял меня в жены? «Уточка Пенелопа наконец-то входит в воду с сыном гуся».
– Но ты царица.
– Да что ты? Слава Гере, а я и не заметила.
– Две греческие царицы, обе потеряли мужей…
– Но никто не рвался получить руку Клитемнестры, пока ее мужа не было дома, вот странно, правда?
– Может, потому, что ее рука была засунута по локоть в задницу поэта?
– Какая мерзость.
Медон снова пожимает плечами. Он просто пытается думать как обыватель, чтобы быть полезным.
– Все это знали. Агамемнон, наверное, был единственный, кто не знал. Представляешь, как он удивился, когда выяснил это?"

"В доме Одиссея почти сорок женщин разного рода занятий. Некоторые родились на Итаке, дочери вдов, которые не могли прокормить своих сыновей, а потому повернулись к дочерям и сказали что-то вроде: «Меланта, это ради твоих братьев», когда пришли работорговцы. Многие – не с Итаки, и их жизнь на острове одновременно и хороша, и плоха. Да, западные острова некрасивые и жесткие, воняют рыбой, и пиры в этом дворце совсем непохожи на щегольскую роскошь дворов Агамемнона или Менелая. Однако Пенелопа не убивала своими руками мужчину, чтобы изнасиловать его жену, не похищала девочку, чтобы жениться на ней, не глумилась над трупами врагов, не била младенца головой о камни, а ее род не был замечен ни в инцесте, ни в поедании людей. В этом смысле она нечто вроде аномалии среди монархов Греции, да и среди богов Олимпа.”