To the Lighthouse

Фантазеры и мистики, гуляя по берегу моря ясной ночью, бродя по заводям, разглядывая камешки, вопрошали: «Кто я такой?», «Что это такое?» и внезапно удостаивались ответа (хотя и не могли его постигнуть), который согревал их в мороз и дарил утешение в пустыне.

Кто его упрекнет если он склоняется перед красотой вселенной?

весна же тем временем, нежная, одевалась жужжанием пчел, комариными танцами, укутывалась в свой плащ, прикрывала глаза, отводила лицо и в порхании теней и ливней уже вникала в людские печали.

с младых ногтей обязаны были помнить, что жизнь - вещь нешуточная; факты неумолимы; и путь к той обетованной стране, где растут лучезарнецшие мечты и утлые Челны гибнут во мгле, путь этот прежде всего требует мужества, правдолюбия, выдержки.

Ей в щеку дохнуло жаром любви, её жестокостью и бесстыдством.

«У природы немного той глины, … из какой она лепила Вас».

Здесь, на траве, на земле, она думала,
присаживаясь и лаская кистью мелкое поселение подорожников. (Лужок весь зарос.) Да, здесь и обретаешься, в этом мире, она думала, и она не могла отогнать ощущения, что все в это утро происходит в первый раз или, может, в последний, как пассажир у окна, хоть и клонит его в сон, заставляет себя смотреть, зная, что больше ему никогда не видать проносящегося городка, и тележки с осликом, и женщины, копающейся на
огороде.

Странная это дорога — живопись. Идешь, идешь по ней, дальше, дальше, пока не очутишься на узенькой планке, совершенно одиноко, над морем. И — окунаешь в синее
кисть, а сама окунаешься в прошлое.

Вечно (то ли у нее характер такой, то ли женская природа такая) прежде чем текучесть жизни застынет сосредоточенностью работы, на минуты какие‑то она себя ощущает голой, как душа нерожденная, как с телом расставшаяся душа, беззащитно дрожащая на юру, под ветрами сомнений.

Зачем она сюда притащилась? Когда тебе сорок четыре, нечего время терять. Это отвратительно – играть в живопись. Кисть – единственно надежная вещь в мире раздоров, разрушения, хаоса – и нельзя ею играть, тем паче сознательно.

А море мечется, мается, и если кто‑то стряхнет одеяло и сон, и ринется на берег, и станет бродить взад‑вперед по песку в надежде найти ответы на свои вопросы и спутника в своем одиночестве, – он там не найдет ничего, ничего, скорое божественное заступничество не кинется унимать ночь, мир не будет услужливо отражать его душу.

Ему чего‑то хотелось, – хотелось того, что ей всегда так трудно было ему дать; хотелось, чтобы она сказала ему, что она его любит. А вот это она, ну, никак не могла.

И что ее дернуло сказать: «Все мы в руках Божьих?» – удивлялась она. Проскользнувшая в правду неискренность ее раздражала.

"...- пожалела его и вновь набралась сил выносить свою жизнь ..."
"... жалость именно и придает ей решимость жить дальше."

Весна без единого листика, голая, яркая, как ярая в целомудрии дева, заносчивая в своей чистоте, была уложена на поля, бессонная, зоркая и решительно безразличная к тому, что будет делать и думать ее наблюдатель.

Всё пройдёт; ничего не останется ; всё поблекнет ; только не слова и не краски.

Кто скажет с уверенностью, что надолго останется - в литературе, как и в прочем во всем?

Как у всех глупых людей, была у него известная скромность, внимание к вашим чувствам, а это тоже иной раз не лишнее. И сейчас он думал не о себе и не о Толстом, а о том, не холодно ли ей, не дует ли, не хочется ли ей грушу.