Four Thousand Weeks: Time Management for Mortals

Терапия космической незначительности – это приглашение взглянуть правде в глаза: вы не можете изменить мировой порядок вещей. С этим необходимо по возможности смириться. (Разве не забавно, что прежде думали по-другому?) По-настоящему оценить удивительный дар в виде нескольких тысяч недель не значит поклясться сделать за это время что-то великое. Как раз наоборот: это значит отказаться от абстрактного и избыточного критерия величия, до которого ваши недели, как вам кажется, не дотягивают. Вместо этого нужно принять эти недели на их собственных правах, отказаться от богоподобных фантазий о космической значимости и погрузиться в саму жизнь – полную, конкретную и зачастую прекрасную, каковой она и является на самом деле.

На самом деле, переоценивая важность собственного существования, мы не можем реалистично определить, что значит использовать свое конечное время правильно. Преувеличение своей роли во Вселенной чрезмерно завышает планку: заставляет думать, будто ваша жизнь, чтобы оказаться ненапрасной, должна состоять из великих свершений и оказать долгосрочное влияние на будущие поколения. Или по крайней мере, по выражению философа Иддо Ландау, она должна «выходить за пределы обыденного и приземленного». Совершенно очевидно, что она не может быть просто обыкновенной. В конце концов, если ваша жизнь действительно так важна для мирового порядка вещей, как можно не чувствовать себя обязанным сделать в ней что-то выдающееся?

Такое осмысление можно назвать терапией космической незначительности. Разве не служит утешением напоминание, что (если, конечно, вы готовы немного уменьшить масштаб) вещи, которые вас так угнетают и подавляют, практически неотличимы от абсолютного ничто? Тревоги, которыми забита обычная жизнь, – проблемы в отношениях, соперничество на служебной лестнице, беспокойство из-за денег, – немедленно начинают казаться мелочами. Собственно, то же самое происходит и с пандемией, и с президентскими сроками: несмотря ни на что, мироздание продолжает двигаться вперед, спокойное и невозмутимое.

Нам действительно нужно установить четкие границы, чтобы издевательства начальства, несправедливые условия контракта, самовлюбленные супруги или унизительная склонность угождать людям в конечном итоге не определяли ход каждого нашего дня.
И тем не менее, индивидуалистическая свобода приводит к тому, что общество, подобное нашему, находясь у нее в плену, в конечном итоге само теряет синхронность и навязывает себе нечто, по результатам удивительно похожее на катастрофический советский эксперимент с пятидневной рабочей неделей. Мы все реже оказываемся друг с другом в одних и тех же временны́х рамках. Безраздельное господство индивидуалистического этоса, подпитываемого требованиями рыночной экономики, сломало традиционные способы организации времени. А это означает, что часы отдыха, работы и общения у разных людей все меньше совпадают. Сегодня труднее, чем когда-либо, найти время для неторопливого семейного ужина, спонтанного визита к друзьям или любого коллективного занятия вне работы, такого, например, как уход за общественным садом или игра в любительской рок-группе.
Для самых незащищенных слоев общества доминирование такой свободы выливается в полное отсутствие свободы. Это означает непредсказуемую работу в условиях гиг-экономии и график по требованию. То есть крупный розничный торговец, на которого вы работаете, может вызвать вас на работу в любой момент – его потребности в рабочей силе рассчитываются алгоритмически от часа к часу на основе объема продаж. Из-за этого практически невозможно запланировать общение с детьми или необходимый визит к врачу, не говоря уже о вечеринке с друзьями. Но даже у тех, кто лично контролирует свое рабочее время так, как и не снилось предыдущим поколениям, работа, как вода, просачивается в жизнь, заполняя каждую щель все большим количеством задач. Во время пандемии коронавируса это положение дел, похоже, только усугубилось. Начинает казаться, что вы, ваш супруг и самые близкие друзья распределены по советским рабочим пятидневкам разных цветов. Мне трудно найти час в неделю для серьезного разговора с женой или для того, чтобы посидеть с друзьями за пивом, не потому, что у меня нет времени, хотя именно этим я и оправдываюсь. На самом деле свободное время у всех нас есть, но почти нет вероятности, что оно у всех участников совпадет. Свободные жить по личному расписанию, но все еще привязанные к работе, мы построили себе отдельные жизни, которые невозможно связать воедино.
Все это имеет и политические последствия: политика на низовом уровне – собрания, митинги, акции протеста и предвыборные кампании – один из важнейших видов деятельности, требующий координации. Рассинхронизация препятствует массовым акциям. В результате возникает вакуум коллективных действий, который заполняется автократическими лидерами. Они процветают за счет массовой поддержки со стороны разобщенных, отчужденных друг от друга людей, застрявших дома на диване и оказавшихся в плену у телевизионной пропаганды. «Тоталитарные движения – это массовые организации атомизированных, изолированных индивидов», – писала Ханна Арендт в книге «Истоки тоталитаризма». Автократическая власть заинтересована в том, чтобы ее сторонников связывало только одно: тотальная преданность режиму.
Проблема рассинхронизации, как и другие проблемы со временем, очевидно, не может быть решена на уровне отдельного человека или семьи. (Флаг вам в руки, если попробуете убедить весь район брать выходной в один и тот же день недели.) Но каждый из нас должен решить, как относиться к культу суверенитета личного времени: идти у него на поводу или сопротивляться. В вашей власти сделать шаг в направлении второго, общинного вида свободы. Во-первых, можно заняться вещами, которые нарушат гибкость вашего графика, зато вознаградят причастностью к сообществу: записаться в любительский хор или спортивную команду, вступить в группу по интересам или религиозную организацию. Можно отдавать предпочтение действиям в физическом мире, а не в цифровом, где даже совместной деятельности сопутствует странное ощущение изолированности. А если вы, подобно мне, по складу характера гик производительности и помешаны на организации своего времени, попробуйте в порядке эксперимента испытать, каково это – не пытаться железной рукой контролировать свое расписание. Пусть иногда ритмы семейной жизни, дружбы и коллективных действий превалируют над идеальным утренним распорядком или системой планирования недели. Тогда вы можете осознать истину: владеть своим временем не значит хранить его исключительно для себя. Иначе оно может оказаться бесполезным сокровищем.

Роль синхронного движения наряду с хоровым пением в мировой истории была сильно недооценена – а ведь оно способствовало сплочению таких разнородных групп, как строители пирамид, солдаты армии Османской империи и японские офисные работники, которые в начале каждого рабочего дня встают из-за столов, чтобы заняться групповой гимнастикой. Римские генералы были одними из первых, кто обнаружил, что солдаты, марширующие в ногу, могут преодолевать гораздо бóльшие расстояния, прежде чем устанут. А некоторые биологи-эволюционисты предполагают, что музыка – явление, которое оказалось трудно объяснить с точки зрения дарвиновского естественного отбора, кроме как тем, что это приятный побочный продукт более важных механизмов, – могла возникнуть как способ координации больших групп воинов племени, которые могли двигаться сообща, следуя ритмам и мелодиям, тогда как другие формы коммуникации были для этой цели слишком обременительны.
В повседневной жизни мы также постоянно синхронизируемся, обычно сами того не осознавая. Аплодисменты в театре постепенно приобретают ритмичное звучание; идя по улице рядом со знакомым или даже незнакомым человеком, вы вскоре обнаруживаете, что шагаете с ним в ногу. Это подсознательное побуждение к скоординированным действиям настолько сильно, что даже непримиримые соперники не могут ему противостоять. Другие исследования показали, что подстраивание под внешний ритм делает движение более эффективным.
А еще есть секрет, хорошо известный танцорам, которые «растворяются» в танце. Синхронность, помимо всего прочего, может быть порталом в другое измерение – в то священное место, где границы «я» размываются, а времени, кажется, не существует. Я сам испытал это, когда пел в любительском хоре: высокие и низкие голоса сливаются воедино, получается совершенное звучание, которого мало кто из непрофессиональных певцов мог бы достичь как солист. (Необыкновенная психологическая польза хорового пения не уменьшается «даже при посредственных вокальных данных каждого исполнителя», заключают авторы одного исследования 2005 года.) Если на то пошло, я прочувствовал это и в более приземленных условиях. Отрабатывая ежемесячную смену в продовольственном кооперативе, например бросая упаковки моркови и брокколи на ленту конвейера синхронно с другими работниками, я в течение нескольких часов ощущал, что эти едва знакомые люди мне ближе, чем некоторые настоящие друзья. На какое-то время мы с ними как будто оказывались в монастыре, где общие часы молитвы и труда придают дню согласованность и ощущение общей цели.
В таких моментах присутствует нечто таинственное и очень мощное. С точки зрения военных командиров, главное преимущество синхронности в действиях солдат не в том, что они могут преодолевать большие расстояния. Чувство, что они принадлежат к чему-то большему, чем они сами, увеличивает их готовность отдать жизнь за свое подразделение.

В 2013 году Терри Хартиг, шведский исследователь из Упсалы, вместе с несколькими коллегами изящно доказал наличие связи между синхронизацией и удовлетворенностью жизнью. Ему в голову пришла гениальная идея: сопоставить графики отпусков шведов с количеством антидепрессантов, отпускаемых фармацевтами. Первый из двух главных его выводов напрашивался сам собой: когда шведы берут отпуск, они чувствуют себя счастливее (судя по тому, что в среднем потребность в антидепрессантах у них меньше). Но второй оказался откровением. Как продемонстрировал Хартиг, употребление антидепрессантов зависело от доли населения, которая в данный момент находилась в отпуске. Проще говоря, чем больше шведов отдыхало одновременно, тем счастливее становилась нация в целом. Психологическую пользу приносил не только отдых как таковой, но и факт, что в это же время отдыхают другие. Когда многие были в отпуске одновременно, казалось, что нацию в целом окутывало неосязаемое, сверхъестественное облако покоя.
Однако, если подумать, это совершенно логично и никакой мистики тут нет. Гораздо легче поддерживать отношения с семьей и друзьями, когда они тоже не работают. И если вы знаете, что во время вашего отдыха в офисе никого нет, вас не беспокоят мысли о накапливающихся задачах, о письмах, заполняющих почтовый ящик, или о коварных коллегах, пытающихся украсть вашу должность. Тем не менее в том, насколько широко благотворное влияние синхронизированного отпуска распространилось по всей Швеции, есть нечто пугающее. Хартиг показал, что даже пенсионеры, хотя сами и не работали, чувствовали себя тем счастливее, чем больше работающих людей находилось в отпуске. Этот вывод перекликается с результатами других исследований. Они показали, что люди, находящиеся в состоянии длительного простоя, без работы, в выходные дни ощущают такой же прилив счастья, как работающие люди, отдыхающие после напряженной трудовой недели, хотя у безработных нет никакой трудовой недели. Причина проста: выходные приносят радость еще и потому, что дают возможность проводить время с другими людьми, которые также не работают. Кроме того, у безработных в выходные на время стихает чувство стыда за то, что они не работают, хотя и должны бы.
Хартига не смутил противоречивый подтекст его результатов. Предполагается, заметил исследователь, что людям требуется не столько личный контроль над своим расписанием, сколько то, что можно назвать социальным регулированием времени: больше внешних стимулов использовать свое время определенным образом. Это означает больше готовности подчиняться ритмам сообщества; больше традиций, таких как Шаббат или французские grandes vacances («большие каникулы»), когда летом почти вся работа останавливается на несколько недель. А может быть, даже больше законов, регулирующих рабочее и нерабочее время. Можно вспомнить, например, ограничения на работу магазинов в воскресенье или изменения в европейском законодательстве, запрещающие некоторым работодателям отправлять рабочие электронные письма в нерабочее время.