Внутренняя колонизация. Имперский опыт России

Данная книга была изначально написана на английском. Я прочла примерно половину в оригинале, половину в русском переводе. Пришла к выводу, что лучше читать в оригинале.

В своей работе Александр Эткинд опирается на многочисленные и разнообразные исторические и литературные источники. Она строится вокруг концепций колонизации и самоколонизации. Автор показывает, как эти два процесса были неразрывно связаны друг с другом в пределах плавающих границ Российской империи. В доказательство своего тезиса Эткинд приводит исторические свидетельства, описания из художественной литературы и философские выкладки.
РИ была силой, которая колонизировали и угнетала другие народы, и в то же время колонизировала собственный народ.
Впервые термин «колонизировать себя» (to colonize itself) употребил историк Сергей Соловьёв применительно к России и её истории.

Русский народ, согласно автору, был колонизирован имперскими элитами и администраторами на местах, которые видели себя отличными от народа по большинству показателей. В противоположность колониальной ситуации, скажем, в Британии и Франции, колонизируемый народ в России внешне практически не отличался от колонизаторов. Следовательно, расстояние должно было обеспечиваться посредством установления строгих границ между высшим сословием и простым народом.

Эткинд относит начало процесса внутренней колонизации ко временам, когда Рюрик, иностранец, взял руководство над землями вокруг Новгорода. С тех самых пор элиты стали относиться к своему народу как «чуждому» и «ориентальному», (cf. концепции Эдварда Саида и т.д.). В то же время, элиты часто считали простых людей наделёнными более высокой моралью. Местные интеллектуалы с восхищением отзывались об образе жизни в сектантских сообществах, который казался им «естественным». О сложных отношениях между сектантами и интеллектуалами рассказывает глава Секты и Революция.

Следует отметить, что основная характеристика колонизаторов проявляется в их отношении к покоренной земле. Речь в первую очередь о восприятии земель со всеми, кто их населяет, как terra incognita - неизведанные территории, с которыми и на которых самопровозглашенные «первооткрыватели» могут делать, что им заблагорассудится.

Экспорт меха, по всей видимости, сыграл заметную роль в векторе, которое выбирало российское государство.
Автор проводит тонкую параллель между торговлей мехом, достигшей апогея в XIV веке, и нефте-и-газопроводами в наше время.
Казалось бы, такие разные продукты - мех и углеводороды. Однако экономика, опирающаяся на экспорт меха, и экономика с опорой на экспорт углеводородов, могут привести к похожей динамике во взаимоотношениях между элитами и народом. Оба типа экономики требуют минимального вовлечения людского труда, полагает Эткинд. Ресурсы становятся важнее человеческого капитала.
Это приводит к тому, что государство, его руководители, и народ начинают существовать отдельно друг от друга.

Хотелось бы упомянуть сравнение автором двух известных текстов XIX столетия, где рассматриваются колониальные практики и взаимоотношения между колонизаторами и их жертвой. «Сердце тьмы» Конрада и «Очарованный странник» Лескова. Рассказчик у Конрада принадлежит к колонизаторам. В истории же Лескова повествователь, Флягин, успешно совмещает обе ипостаси - угнетателя и покорённого народа. В отличие от многих субальтернов, Флягин способен поведать то, что у него на уме.
Рассуждения Эткинда вызвали у меня желание прочесть оба произведения. Хотя сюжет в произведении Конрада мне хорошо известен.

Автор часто ссылается на таких мыслителей, как Кант, Арендт, Фуко. Иногда это слегка сбивает с толку, но читать всё равно интересно. Поднимаемые в книге вопросы неоднозначные и многофакторные. Можно было бы пожелать, чтобы идеи в ней излагались более упорядоченно и чётко. Но даже в рецензии рассуждать на эти темы непросто. Мысли начинают расплываться в разных направлениях.
Как бы там ни было, тезис Эткинда о внутренней колонизации заслуживает дальнейшего анализа и обсуждения. Возможно, таким историческим опытом, помимо прочего, может объясняться то обстоятельство, что люди, предки которых пережили внутреннюю колонизацию, не привыкли ощущать ту самую ответственность за действия государства, гражданами которого они являются.

Подводя итог, книга буквально наполнена идеями, и над ними хочется размышлять с разных сторон. Она также ненавязчиво напоминает о непрерывности истории.

Моя оценка ~ 4.3.

Книга, на 146% наполненная спекуляциями, инсинуациями и далеко идущими выводами, основанными на явно недостаточных предпосылках. Зато смотрится все это интересно, любопытно, живенько (а меня и самого хлебом не корми, дай поспекулировать).

Автор поделиться с читателями всеми стандартными байками про историю России, даже не задумавшись об их деконструкции (хотя обещал нам заполнить лакуну, оставленную Саидом , который писал только об отношениях Первого и Третьего мира, забыв про наш с вами потускневший Второй). Ходульные примеры, многозначительные умолчания об имперских кровавых механизмах управления, опора, порой, на публицистов, а не на ученых, лютый вздор с пушниной как главным и основным, прости господи, драйвером роста государства от Рюрика до Нового времени, постоянно подключаемый уместно и неуместно СПГС. Казалось бы, ерунда же.

Но Эткинд спасает свой труд умелыми, меткими сравнениями и сопоставлениями. Хоть выводы его просто ни на чем не основаны, хоть кроме истории идей он ни о чем дельно говорить не может, как только он перестает рассказывать о руках брадобрея и строить смешные модели экономического развития, тут острый скальпель великолепно подмечает общее в разном. Теперь я знаю, откуда DeadHerzog взял сравнение Тамбова и Кейптауна, а самому мне сразу захотелось перечитать и «Сердце тьмы» , и параллельного в имперском и колонизаторском смысле «Очарованного странника» . Да и освежить «Хижину дяди Тома» с аналогичными (по мнению Эткинда) «Записками охотника» .

Эткинд отлично ухватил ту мучительную двойственность, описал диалектику переходов этой двойственности в России – той самой внутренней колонизации, что вынесена в заголовок. Колонизация самих себя и инородцев, отрицательный градиент (вроде бы имперская нация живет куда беднее окраин), бумеранг переноса административных практик с окраин внутрь, «ташкентцы», сломанные полемические копья Щапова, Соловьева, Ключевского и Милюкова. И море чего еще, высвечивающего неизбывную дихотомию вестернизации снаружи и воображаемой азии внутри.

Книга Эткинда выглядит некоей дистилляцией научного знания последних лет – в его списке литературы почти все издания НЛО и некоторых других издательств по состоянию на 2013. Тут и Правилова, и недавно прочитанный Долбилов, и Слезкин, и Холквист, и Вишленкова, и Ларри Вульф, и Майкл Манн (надо, надо до его «Темной стороны демократии» добраться). Это, конечно же, и делает книгу такой интересной, проглатываемой на одном дыхании – осведомленность и неосторожность в оценках.

Надо ли уезжать из России, чтобы взглянуть на неё по-новому? Нужен ли Рим, чтобы написать “Мёртвые души”, и Париж для “Стихотворений в прозе”? Психологу и искусствоведу Александру Эткинду большое видится из Кембриджа, сердца некогда всесильной метрополии. “Внутренняя колонизация” обращается к имперскому прошлому России как части мирового колониального опыта, но и тут оказывается, что у нашей страны свой путь. И особенность его не в более мягком характере освоения территорий и обращения с туземцами (чего и в помине не было), а в слиянии метрополии и колонии в одном государстве. “Россия – страна, которая колонизуется”, писал историк Соловьёв, и это было естественно для дореволюционной науки, но вовсе отвергнуто марксистской историографией, потому что колонизация – это занятие реакционных империалистических режимов, а русский народ с другими только знакомился и “воссоединялся”. Эткинд возвращается к дуалистической теории освоения российских пространств, имеющей богатую традицию изучения от Татищева до Ключевского, и рассматривает её на междисциплинарном уровне, подключая психологию, литературоведение, социологию и экономику. “Внутренняя колонизация” – сложное, тонкое, научно изящное исследование, чрезвычайно актуальное для страны с лозунгами вроде “Хватит кормить Кавказ!”, но не стремящееся к злободневности. Это взгляд на русскую историю и культуру под другим углом, естественным для имперского сознания и почти забытым в современном постколониальном обществе.

Эткинд знакомит читателя с важнейшими теориями колониализма и “пробует” их на российском материале. Хорошо известно “испанское проклятие” – болезнь ресурсозависимости, разрушающая производительные силы страны: если золото льётся рекой, зачем работать? Для Московского государства добыча меха белки, затем соболя и, наконец, калана стала двигателем колонизации огромных пространств от Урала до Калифорнии и одновременно тормозом для развития промышленности, которую пришлось насаждать насильно. Туземцев, охотившихся ради выживания, принудительно заставляли добывать меха, выменивая их на табак, одежду и украшения. Несогласных переселяли, истребляли, нещадно угнетали (особенно трагична судьба алеутов с Камчатки, которых насильно перевезли на Курильские острова для забоя зверя; в целом в ходе российской колонизации было уничтожено до 95% алеутов). Как такового освоения территории не происходило: на имперском теле оставались складки неравномерного развития, редкие поселения терялись в непроходимой глуши, обычай соседствовал с правом.

Эта галопирующая, перманентная колонизация породила три странных эффекта. На русском фронтире наблюдалась отрицательная гегемония – местные обычаи перенимались колонизаторами: русские активно изучали языки покорённых племён, брали в жёны туземок, одевались и воевали “по-восточному” (см. “Герой нашего времени”). Получив эту “прививку дикости”, русские служащие возвращались в центр метрополии и переносили жёсткие методы управления на всю страну (“эффект бумеранга”). Так, русский двойник полковника Курца, маленький туркестанский тиран Василий Григорьев уже в Петербурге живо отстаивал идеи русификации и введения черты оседлости. Наиболее важен третий эффект, специфически русский, предопределивший драматические переломы нашей истории. Для Российской империи был характерен обратный градиент – окраины (особенно западные) зачастую имели больше прав и жили свободнее, нежели центр метрополии. Внутренняя колонизация означает для России – и это сложная мысль! – тождество крепостного права и колонизации, замена расового деления на сословное (Эткинд приводит воспоминания Грибоедова о крестьянах, чьи обычаи принадлежат будто бы другому народу). В России ориенталистская этнография была направлена на собственный народ, и исследователи обнаружили здесь и крестьянскую общину, и религиозные секты. Далее от “хождения в народ” до революции путь был недолгим.

По-хорошему, здесь стоит остановиться, ведь книга Эткинда касается ещё великого множества интересных концепций и идей. Как повлияло российское присутствие в Кёнигсберге на воззрения Канта и Ханны Арендт? Какова роль немецких общин в колонизации русского Поволжья? Как фейерверки стали первым пропагандистским инструментом Российской империи? Какое символическое значение придавалось бороде, в чём состояло “бремя бритого человека”? И, конечно, особняком стоит оригинальное прочтение Эткиндом текстов русской классической литературы. Например, в его трактовке романа “Идиот” упоминается концепция французского философа Рене Жирара: “если общество не может достичь мира с помощью закона и суда, оно совершает жертвоприношение”. Князь Мышкин прочитал Рогожину “всего Пушкина”, а тот рассказал ему о единстве Бога и почвы – они стали сообщниками в убийстве Настасьи Филипповны: какой уж тут Мышкин – Христос?..

В главе “Баррели меха” Александр Эткинд замечает, что ресурсозависимой экономике не нужно население, в её условиях тонкий слой причастных к добыче и получению ренты сбрасывает остатки доходов для поддержания жизни прочих сограждан. В отличие от материальных благ, крохи научного богатства соединить не так сложно. Как раз эту синтетическую задачу выполняет “Внутренняя колонизация”, предлагая ещё один путь к осмыслению и пониманию России, её истории и места в мире. В два раза лучше поездки за границу.

Лет пятнадцать назад, когда Чечня вовсю воевала с федеральным центром, одним из главным аргументов против посылки туда отрядов милиции из различных губерний было то, что эти ОМОНовцы возвращаются домой из командировки не с пустыми руками, а с определенными практиками подавления и принуждения, к которым они привыкли в борьбе с "немирными" чеченцами, и все эти практики переносятся на мирное население уже российских провинций. Мне тогда и в голову не приходило, что подобные тенденции и проблемы существуют не первое столетие, и их можно и должно рассматривать в более широком контексте - как временном, так и территориальном: еще Салтыков-Щедрин в "Господах ташкентцах" описывал точно такое же поведение русских офицеров, вернувшихся в Россию из завоеванной Средней Азии. В XX веке на основе опыта морских империй это явление назвали "колониальный бумеранг", и Россия, как страна с огромными колониальными владениями - Сибирь, Дальний Восток, Кавказ - также испытала его и многие другие подобные явления на себе.
Труд Эткинда является не строго историческим, а скорее культурологическим: автора интересуют не сами факты и тенденции, а их преломление в культуре, в умах современников, в исторических конструктах и теориях. Он описывает не сколько российскую колонизацию (хотя и это тоже есть), сколько ее влияние на экономику, политику, культуру. Сравнивая аналогичные процессы в России, США, Великобритании и Франции, он рассматривает их схожесть и различие и пытается объяснить, откуда и почему возникали эти сходства и различия, и как, отображаясь в художественных произведениях Дефо, Киплинга, Толстого, Лескова, Конрада и других, они отпечатывались в общественном сознании.
Основная идея книги заключена в парадоксе исторического развития страны: по Эткинду Россия является одновременно и субъектом, и объектом колонизации, отсюда и сложность для иностранцев в понимании "загадочной русской души". Инструментами именно внутренней колонизации являлись военные поселения, немецкие и чешские поселенцы, крепостное право, петровские реформы, словарь Даля, этнография и даже народничество; многие страницы русской истории предстают в новом свете, когда начинаешь их рассматривать в контексте колонизации страны самой себя, начинаешь по-другому смотреть на страницы истории, уже ставшими привычными, открываешь для себя новые перспективы, явления и факты открывают новые грани. Читается книга буквально на одном дыхании - я не всегда был согласен с автором, но пишет он потрясающе интересно, весьма аргументировано, с большим количеством примеров и аналогий. Книга весьма полезна как для понимания многих событий в прошлом России, так и в ее настоящем.

Геополитика в имперских масштабах – правильный размер для автора, который мыслит широко и объёмно, книгу можно сравнить с трёхмерными шахматами, а резьба на фигурах иногда даже слишком подробная. Углубляясь в тему чиновников, может легко отвести в сторону Владимира Даля, чтобы показать с самых интересных сторон, включая работу ревизором. Конечно же, не проходит мимо трудов особенно известных в Иркутской области Ядринцева и Щапова, - с таким-то названием книги. Размышляя про сектантов и революцию, мимоходом вплетает в разговор Пильняка, Платонова, Белого, а Льва Толстого с хлыстами, скопцами и духоборами – уже подробнее, с пристрастием: как-никак, это тема его докторской диссертации по славянской филологии. Александр Эткинд – профессиональный учёный, кандидатскую диссертацию защитил ещё в СССР; десять лет жил и преподавал в Гарварде, Стенфорде, Нью-Йорке, Париже, Стокгольме, Констанце, Вене, Берлине. А в начале нынешнего тысячелетия вернулся в Санкт-Петербург, преподавать в университете. Но он не только обладает знаниями, но ещё и умеет о них рассказывать: получил за свои книги премии журналов «Нева», «Октябрь», «Звезда».

Эткинд много пишет о ресурсах, поясняя, что хоть эстетически нет ничего менее похожего, чем нефть и мех, но политически между экономикой, которая зависит от экспорта белки и соболя, и экономикой, зависящей от экспорта газа и нефти, много общего. Обе они — жертвы ресурсного проклятия, которое ставит экономику в зависимость от моноресурса, оставляя прочие её ветви неразвитыми и неконкурентоспособными. В течение столетий российской истории торговля ресурсами стала для государства основным источником дохода, организация их добычи — главным занятием, контроль над транспортировкой их через Евразию — исключительной ответственностью. Такой промысел требует специализированных навыков, которые имеют мало общего с работой остального населения, и участвуют в нем немногие. Аппарат безопасности становится идентичен добывающему государству, а население становится ненужным. В свое время Ханна Арендт писала, что «излишнесть массового человека» является основой тоталитаризма. Острые моменты затрагивает, яркие: империализм, природные ресурсы, власть, границы государства, Украину, Югру, малые народы, свободно жонглирует эпохами и темами – от завоеваний Македонского до Робинзона в Сибири. Вчитываться в текст приятно (хотя не всегда просто), а размышлять над прочитанным – обязательно.

Прочитать это невозможно. Книга представляет собой бесконечную монотонную лекцию на тему истории с сильным литературным уклоном. Автор прочитал миллион творений современных философов и, всюду где встречал слово "колония", ставил себе закладку. Потом всё это собрал в кучу и начал вываливать на меня.
Некоторые знаковые для литературы произведения он также не обошёл вниманием, приправив их идеями, которых там и в помине не было. Так, Нос майора Ковалёва чуть не сбежал в Ригу, проявив тем самым -- вы не поверите! -- блин-сепаратизм. Подозреваю, от этого Гоголь во второй раз перевернулся в гробу.
Ну и о чём думал в середине XIX века Хомяков, наверное, интересно. Специалистам. Мне -- не особенно.
И философов века XX я вообще не люблю. Творения их -- сплошная, извините за выражение, деррида. Болтуны они -- все кроме некоторых (имею в виду Поппера и ещё двоих-троих с ним).

Какие-то неведомые авторитеты нелестно отзываются о крестьянине 1927 года, дескать, он не понимает искусства. Вероятно, я есть один из тех крестьян. Осилил 1/10 текста, больше не могу.
Очень может быть, что дальше что-то интересное написано. Обязательно проверю в следующей жизни. В этой почитаю о чём-нибудь более близком к реальности.

Единственное, о чём жалею: не узнал, кто такой часто поминаемый Хоми Баба. Человек с таким именем просто не может не быть гениальным. Ну или хотя бы выдающимся. В следующей жизни обязательно прислушаюсь к его мнению. В этой -- остаюсь при своём.

Внутренняя колонизация России очень дискуссионная и во многом табуированная тема в широком обсуждении. У нас принято считать, что были «плохие» империи, которые угнетали несчастные народы по всему миру и была Россия, которая путем исключительно оборонительных войн заняла одну шестую часть мировой суши. При этом России приписывается роль мягкой цивилизационной силы, впитавшей, воспитавшей и освоившей огромные территории с разнородным, но смешанным в сознании населением туземцев. Которые сами стали россиянами, в большинстве своем верными православными поддаными империи. При этом сам термин «империя» к России применятся скорее как имиджевый, а не сутьевой.

Интересно, что в профессиональном сообществе это взгляд никогда не был доминирующим. Еще наиболее значимые историки имперского периода подчеркивали, что Россия – это страна, которая колонизируется. Сейчас всерьез этот подход даже не оспаривается. Так какой была и остается наша империя, насколько сильно она отличается от классических морских империй?

Империя – это агрессивный конструкт из разнородных территорий и социальных общностей, под единым управлением метрополии. Для управления империей используется ряд методов, построенных на стратификации центра и периферии под общим доминированием столицы. В этом отношении Российская империя не сильно отличается от Британской или Французской. Только имперские устремления направлены не за моря, а вширь за присоединением новой территории и вглубь вместе с освоением собственного населения. И в этом главное отличие.

В истории России территориальная экспансия сочеталась с выстраиванием изощренных механизмов эксплуатации центральных губерний. Там, где не хватало различия в расе и религии, была создана строгая сословная стратификация. Она позволяла управлять народом, не отличающимся физически от управленцев на базе колониальных методов. Она институционализировала внутреннее рабство и утвердила самость управленцев. При этом получилось, что той единой России, как мы привыкли представлять, не существовало. Управленческая элита и аристократия чувствовали себя чужаками на собственной земле. А народная масса не имела ни свободы, ни субъектности для того, чтобы представлять единое живое тело государства. Пришлый администратор оставался пришлым, а у тех, кто был на земле всегда не было ни голоса, ни прав.

Так и повелось со времен легендарного призвания (завоевания?) Рюрика. Иностранцы создали доминирующую верхушку. Иностранцами же она и пополнялась. Обрусевшие или этнические русские по своему складу, культуре и самосознанию тоже были вполне иностранцами. Славяне колонизировали земли финно-угров, Дикое поле, Урал, Сибирь и Дальний восток. А самих их неуклонно колонизировала империя. Колонизация была лигитимизирована сословностью. Управление по принципу включения общности, а не человека опиралось на укрепление крестьянских общин. Исконность которых ставится под вопросом их внезапным открытием уже в поздний имперский период и дальнейшей намеренной интеграцией в имперский механизм.

Главный этап внешней колонизации – присоединение Сибири – был обусловлен охотой за пушниной, самым важным экспортным ресурсом Российского государства. Основной процесс внутренней – включением в колониальные отношения крестьянского населения центра. Во внешней колонизации были эпизоды относительно мирного включения новых народов и территорий, но было также и массовое уничтожение местного населения в войнах, болезнях, потере экологической ниши. Во внутренней колонизации основу составило порабощение и выстраивание непроходимых сословных ограничений.

В итоге получился колосс на глиняных ногах. Империя, в которой центр эксплуатировался больше периферии. В которой непонятная и непостижимая экзотика начиналась сразу за порогом усадеб аристократов. В которой у большинства людей не было своего дома, а свое право либо отсутствовало, либо не имело понятного и этичного основания. Отсюда и путешествия в близкую глубинку, ее осмысление как экзотического и непонятного пространства, непостижимого, но наделенного сложным смыслом. Отсюда лучшие произведения в русской литературе, объединенные конфликтом, где представители высших классов не находят себе места в сложившейся системе отношений. Устами героев этих произведений говорят люди по две стороны границы – колонизаторы и колонизируемые, пытающиеся осознать свое положение и постоянно утопающие в противоречиях. В конце концов возникает двойник. Двойник – это главный продукт Российской империи, разделенный человек, который одновременно и колонизатор и колонизируемой. И в этой дихотомии видится крах общества, которое так и не смогло ее разрешить.

Книга очень полезна для осознания того, чем было и чем не было Российское государство. Она позволяет взглянуть с новых и, на мой взгляд, более обоснованных позиций на историю нашей страны. И в этом ее неоспоримое достижение. Но есть и минусы. Книга кажется несколько рыхлой, составленной из разных кусков, сочетающих теорию, методы, историю, осмысление и эпизоды колонизации. Эти куски не равноценны и не всегда хорошо работают сообща. Наиболее интересны центральные главы, иллюстрирующие механизмы внутренней колонизации. Хотелось бы более широкого развития этих тем.