Bluebeard

Позвольте заметить, что многое в книге — реакция на непомерные цены, которые в уходящем столетии платили за произведения искусства. Фантастическая концентрация банкнот дала возможность некоторым людям и организациям материально стимулировать кое-какие человеческие шалости с неуместной и потому огорчительной серьезностью. Я имею в виду не только детскую мазню, выдаваемую за искусство, но и прочие ребяческие забавы — когда взрослые, как дети, носятся, прыгают или мяч гоняют.

Или пляшут.

Или распевают песни.

Мы для того и существуем, чтобы помочь друг другу справиться со всем этим, как это ни назови.

Он добавил, что я получу хороший духовный урок, изучая обыкновенную винтовку и необыкновенно сложно устроенное человеческое тело, поскольку винтовка предназначена для того, чтобы это тело уничтожить.

- Что олицетворяет добро, а что - зло? - спросил он у меня. - Винтовка или этот резиноподобный, трясущийся, хихикающий мешок с костями, называемый телом?

Я сказал, что винтовка - зло, а тело - добро.

- Но разве ты не знаешь, что американцы создали эту винтовку для защиты своих домов и чести от коварных врагов? - спросил он.

Тогда я сказал: все зависит от того, чье тело и чья винтовка, то и другое может быть как добром, так и злом.

- Ну и кто же принимает окончательное решение? - спросил он.

- Бог? - предположил я.

- Да нет, здесь, на земле.

- Не знаю.

- Художники, и еще писатели, все писатели: поэты, драматурги, историки. Они - судьи Верховного Суда над добром и злом, и я член этого суда, а когда-нибудь, может, станешь им и ты!

Ничего себе мания духовного величия!

Вот я и думаю: может быть, памятуя, сколько крови пролилось из-за превратно понятых уроков истории, самое замечательно в абстрактных экспрессионистах то, что они отказались состоять в таком суде.

– Вы в таком неоплатном долгу передо мной за многое, не имеющее отношение к деньгам, – продолжала она, – что вам никогда со мной не рассчитаться. Вот уеду – тогда поймёте, какую услугу я вам оказала, переделав холл.
– Услугу? По-вашему, это услуга? – хмыкнул я. – Да вы понимаете, что значат эти картины для всякого, кто хоть капельку чувствует искусство? Это отрицание искусства! Они не просто нейтральны. Это чёрные дыры, из которых не сможет вырваться ни интеллект, ни талант. Больше того, они лишают достоинства, самоуважения всякого, кто имел несчастье бросить на них взгляд.

– Ничего не могу с этим поделать, – сказал я. – Душой понимаю, что плоть мерзости делает, и сокрушаюсь. А плоть все выкидывает да выкидывает мерзкие, поганые штучки.

– Какие еще душа и плоть? – переспросил Терри.
– Моя плоть и моя душа.

– Они что, у тебя по отдельности?

– Да уж надеюсь, – рассмеялся я. – Жутко подумать, что придется отвечать за то, что плоть выкидывает.

Я рассказал ему, но уже почти не шутя, как вижу душу людей, и свою тоже, в виде светящейся внутри тела неоновой трубочки. Трубочка только получает информацию о том, что происходит с плотью, над которой у нее нет власти.

– И когда люди, которых я люблю, совершают ужасные поступки, я их просто свежую, а потом прощаю, – сказал я.

– Свежуешь? Это что такое?
– То, что делают китоловы, вытащив тушу кита на борт. Сдирают шкуру, отделяя мясо и ворвань, так, что остается один скелет. И я мысленно делаю то же самое с людьми – отделяю плоть, чтобы видеть только душу. Тогда я им прощаю.