- Что бы я без тебя делал, Тоня Глиммердал?
- Ты бы, наверно, сдох, - говорит она.
И Гунвальд смеётся.
- Скорей всего, - хохочет он. - Скорей всего.

Он сделал её рыжей, веснушчатой и устроил так, чтобы она складывалась как гармошка, когда хохочет.

В голосе Тони нет ни тени сомнения, хотя она и видит, что эта Хейди словно появилась на свет из носища Гунвальда.

— Ты тяжелый, как беременная гусыня, — ворчит Тоня. — Летай сам!

Сейчас Тоня-Грохотоня распахивает дверь и входит в дом с шумом и порывом вечернего зимнего холода.

Тоня часто спрашивает себя, о чем думали мама с папой, когда влюблялись. Похоже, они не думали ни о чем. Сейчас мама в Гренландии. Она изучает, как тают льды. Тоня с папой почти каждый вечер получают письма по электронной почте с рассказами обо всем, что она видела и что делала.

«Это потрясающе, — пишет мама. — Гренландия — потрясающая страна!»

Ночами Тоне очень часто снится, что она в Гренландии. Как-то раз во сне она плавала с тюленями среди льдин в одном купальнике и не мерзла. Это был очень красивый сон.

Он (Чайка-Гейра) их высиживает, — объясняет Тоня. — Высиживает свои идеи у меня в голове.

Можно ли помнить о человеке и ни разу не помянуть его имени?

Вчера вечером, вернувшись из города, Тоня рассказала всё папе.
— Ты должен с ней поговорить, папа!
Папа, который вообще не любит открывать рта, поерзал на стуле, сказал «хм» — и всё.
— Ты трус! — крикнула Тоня и затопала ногами.
Но тут же пожалела об этом и уткнулась головой ему в живот, и Чайка-Гейр чуть не умер от ревности.

— Тоня, у меня для тебя важное поручение.
Занавески раздуваются от ветра, и лучи солнца выкладывают красивый узор на полу.
— Растереть чертов кофейник в порошок, да? — с готовностью спрашивает Тоня.

В тот день в Глиммердале состоялась коррида. Да, ваша правда, не было амуниции, и тореадор был староват, а быком служил бешеный баран, но тем не менее.
Гунвальд растягивает скатерть так элегантно, что можно подумать, он ничего кроме корриды в жизни не знал. Раз за разом баран разбегается, проносится по лугу вниз и врезается головой в расшитую крестом скатерть или в белый свет. Старый матадор торжествующе смотрит на Тоню и кланяется. Жжух — снова бодает скатерть баран. Зрелище изумительное.

Тогда Клаус Хаген и совершил самую большую ошибку в своей жизни. Никому не дано безнаказанно запрещать грозе Глиммердала петь. Это Хагену сказал бы любой человек. Если бы он спросил, конечно.
— Извини, не могу, — ответила Тоня Глиммердал.
И поехала к себе наверх, распевая так, что молодые деревца вдоль дороги полегли до земли.

После того разговора Тоня сдалась и поняла, что пытаться подружиться с Хагеном – дело безнадежное. Потому что Хаген – одна большая безнадега, от макушки до пяток.

Она стискивает Гунвальда изо всех сил, чтобы он понял, как она его любит.

— Какой же ты ужасный дурак! — в голос рыдает она.
И это правда. Он большой, но он дурак. И он Тонин лучший друг, она так скучала без него, что странно, как она все-таки не умерла.

"Твои проблемы - это просто сопля в Океане..."