Цитаты из книги Дом листьев

Eму враждебно толстовское кредо — «Dans le doute, mоn cher... abstiens-toi» _______________________________________________________ Что-то вроде: «Когда сомневаешься, друг мой, не делай ничего» (Tolstoy, Leo. War and Реасе. New York, Penguin Classics, 1982. Р. 885). _______________________________________________________ «В сомнении, мой милый, воздерживайся» (фр.) («Война и мир», т. З, ч. 2, XVI).

Ирония? Это не более чем твоя личная линия Мажино. Где ты ее проведешь - там она и будет.

Автобус, гремя, тащится в пустыню по медленной проселочной дороге под низким небом. Люди - грязные, толстые, забытые всеми - заняли все сиденья и проходы. Обеды из пакетов, храп и тот самый отстранённый взгляд, который появляется у тех, кто рад уехать, но не очень-то стремится добраться до места назначения.

... взгляд бледно-голубых глаз, которым в последние секунды жизни не хватило сил, чтобы закрыться.

... найти меня и вернуть мне давно утраченную цельность, утраченную в один прекрасный день, который ни один мальчишка не сможет вспоминать...

Только в реальности нет и никогда не существовало ни этого фильма, ни Уилла Нэвидсона.

Может, есть вещи, о которых лучше не знать.

Нет ничего «столь черного... как преисподняя человеческого разума».

Как можешь ты понять ужасное бремя жизни, столь нелепо запутанной разными неправдами о спокойствии и блаженстве, в лучшем случае прикрывающими, но никогда не облегчающими давящий вес всего этого, лишь гарантирующими монотонную жизнь, год за годом год за годом год за годом год за годом, и ради чего?

Будем надеяться, там я фмогу понять, как уфпокоить море, это море, мое море.

Есть только черный забор, широкое поле и алый сарай.

Воздух сперт от запаха злости. Воронами опускается сентябрьский дождь.

И убоялся и сказал: как страшно сие место! это не иное что, как дом Божий, это врата небесные.

Чего хочу я - не знаю, но отчего-то я дико расстроен.

Медленно, но верно я все больше терялся, путался, отпадал от мира — это отчуждение горькими складками обозначилось у рта, застыло в глазах. Я перестал выходить из дому после наступления темноты. Вообще перестал выходить. Ничто не могло меня развлечь. Я чувствовал, что себе не принадлежу. Намечалось что-то жуткое.

В доме не было клочка бумаги, не покрытого густой чернильной вязью; все было исчиркано, исчеркано вдоль и поперек; написано от руки и набрано на машинке; читаемо и вовсе неразборчиво; коряво и отчетливо; страницы были порваны, склеены, сложены и расправлены, обожжены, истерзаны — чем? истиной, ложью, пророчеством, безумием, и в конце концов все это достигало, называло, обозначало, восстанавливало... продолжите ряд сами, у меня больше нет слов.

Наверное, вы ошалеете, если я скажу, что однажды ночью у меня встало на взятого в прокате Бемби.

Всё, на что я надеюсь, - это момент рациональной мысли и шанс на осознанное действие, прежде чем собственная хромая биология бросит меня в пучину мрачного сумасшествия.

Бремя жизни показалось ей настолько тягостным, что для её сознания была непереносима мысль навязывать его ребёнку, тем более её собственному. Это дикое умозаключение заставило её положить на меня руки и попытаться задушить.