В сборник эссе знаменитой английской писательницы Вирджинии Вульф (1882–1941) вошли небольшие аналитические тексты, написанные тем же насыщенным художественным языком, что и ее большая проза. Одни работы были задуманы как брутальная социальная полемика, другие напоминают скорее литературные очерки, пробники модернистских романов или психологические этюды. В каждом эссе этого сборника Вулф проявляет себя чутким регистратором современности, создавая тексты-мгновения, трудно уловимые наброски, карт...
Число книг в мире неисчислимо, и мы вынуждены бросать на них беглый взгляд, кивать и двигаться дальше, едва распрощавшись, как если бы на улице кто-нибудь выхватил слово из случайной фразы прохожего и составил представление о целой жизни.
Мое знакомство с Вирджинией Вульф пока очень похоже на это эссе. Я о ней столько слышала и читала, но при этом всего только раз до этого дня давала себе труд прочесть что-то, написанное ей самой. Преломленные чужим восприятием ее тексты и ее личность манят, но такое знакомство похоже на путешествие в королевство кривых зеркал.
Но все-таки есть что-то почти мистическое и прекрасное в том, как приходят к нам тексты в наше время. Ты читаешь совершенно другую книгу, как вдруг твой взгляд цепляется за знакомое имя, пара кликов и ты уже погружаешься в совершенно другой мир, очарованная первыми же строчками о срочной необходимости, почти непреодолимой потребности выйти за порог и купить карандаш. Калейдоскоп лиц, случайные воспоминания, случайные мысли, блаженство раствориться в толпе и не меньшее блаженство после вернуться в свою раковину. Описать, о чем это небольшое произведение сложно, это просто нужно читать и наслаждаться.
В декабре впервые читала этот сборник эссе, в мае перечитывала. Второй раз ничего не изменил, я по-прежнему не знаю, что сказать о книге. Единственный интересный материал, достойный записи, — это ощутимая разница между двумя чтениями. Когда я прочитала книгу в первый раз, это было так восхитительно и многогранно, что слов для отзыва просто не хватало. Это как разговаривать во время фейерверка: всё так взрывается и сверкает, что нет никакой надежды быть услышанной. Поэтому я всё откладывала, откладывала это дело, надеясь подобрать слова, которые точно донесут мои чувства. И так я оказалась в мае, где нашла немного свободного времени для вдумчивого перечитывания. Да, решила, что проще перечитать и подобрать слова заново, ведь книжка маленькая…
Но какие же насыщенные в ней тексты! Даже после второго чтения я не могу подобрать слов. Это как стоять по пояс в потоке бурной реки и разговаривать с кем-то на берегу: вроде поза устойчивая и можно было бы о многом поболтать, но чуть зазеваешься — и тебя унесёт, поэтому приходится пожертвовать связностью речи ради выживания.
Поэтому это будет не настоящая рецензия, а небольшие заметки, которые я смогла сделать, «пока меня не унесло», где я фиксирую наблюдения за миром в связи с текстами и за собой в связи с перечитыванием.
Во-первых, отмечу, как легко и одновременно трудно было читать. В первый раз я проглотила книжицу за 2 дня, во второй раз — медленнее, за 4. Каждый текст открывал для меня целую вселенную новых мыслей. (А ещё я не знала, что одни и те же слова могут наталкивать меня на столь разные мысли в зависимости от текущего состояния и последних событий.) Поэтому людям, кто интересуется книгами, писательством, творчеством и культурой, собственным разумом, жизнью и смертью — всем на свете, стоит отводить на чтение как можно больше времени. Потому что хоть один текст да заденет… А что если все? Я вот уже думаю о третьем прочтении, но выборочном, я бы даже сказала, утилитарном, изучив заранее контекст, чтобы глубже обдумать отдельные мысли и покрепче приложить к собственной жизни.
Во-вторых, нарраторка — я буду так называть Вирджинию Вулф в её текстах, так как иногда слишком тонка грань между повествователем, главным героем и автором, тем более что эти тексты — больше эссе, чем художественные тексты (а за феминитив, надеюсь, не надо пояснять, почему он здесь), — мастерски владеет таким инструментом, как художественный образ. Например, чтобы пояснить какую-то мысль, она расщепляет себя на суб-личности — куда уж нагляднее? Или, например, чтобы донести значимость слов и трудности в обращении с ними, она говорит о словах как о живых существах, обладающих собственной волей. Обычно этот инструмент используют в художественных текстах, но в публицистике, особенно современной авторы его опасаются и избегают (по моим субъективным ощущениям, но я мало читаю из современной публицистики). Но Вулф поднимается выше — даже по сравнению с обычным использованием эпитетов, метафор и сравнительных конструкций. Она закладывает метафоричность на уровне композиции, пронизывая весь текст яркими живыми художественными образами, от понимания которых читателю некуда деваться.
В-третьих, грустно признавать, но как 10 лет назад, впервые познакомившись с творчеством Вулф и влюбившись в него (в неё), я не могла объяснить, что именно мне нравится в ней, так и сейчас я с трудом подбираю слова. Хотя я так люблю литературу, что не только в университете, но и после него изучала все возможные способы говорить о ней (например, через эмоции, анализ и историю). Я лишь чувствую тот же самый восторг, как будто нашла соулмэйта. Грустно осознавать, что за все эти годы и горы прочитанных книг я будто бы не развилась. (Нет, это не правда, Бася, не принижай сама себя, и без тебя желающие найдутся).
Но, в отличие от того, что было 10 лет назад, на сей раз я чувствую, что тоже хочу писать эссе. Если подумать, большинство моих отзывов на книги — это и есть литературные эссе, потому что я всегда склоняюсь в пользу впечатления (опыта, что = эссе) и не люблю склоняться в сторону литанализа (хотя и пользуюсь иногда инструментами литературоведения). Но это не совсем то, чего мне бы хотелось после чтения Вулф, всё же, когда пишу рецензии, я всегда держу в голове цель — рассказать потенциальным или реальным читателям, что хорошего и интересного в этой книге есть, а чего нет. Это функциональный подход, а я бы хотела писать эссе по образцу Вулф — облачая жизненные озарения в обёртку из художественных образов.
Если не разбирать каждый текст по отдельности, а постараться выбрать какое-то одно общее впечатление — то это будет, в-четвёртых, поразительная наблюдательность нарраторки. Хотя в послесловии писалось про прозорливость — говоря о проницательном взгляде Вулф в будущее, — я имею в виду именно наблюдательность: она умела смотреть по сторонам — и видеть. Её тексты остро напомнили мне, насколько важна для писателя наблюдательность, и мне захотелось завести такую привычку в собственной жизни. (Точнее, вернуть, потому что я уже пользовалась таким упражнением много лет назад, когда ходила в школу актёрского мастерства; но тогда, опять же, и цели у него были другие).
Дальше распишу
«Три картины». Для меня это эссе о писательском мастерстве. Однажды нарраторка видит картину простого счастья, и эта картина западает ей в душу так, что она всё время обдумывает контекст и пытается встроить эту небольшую сценку в некое большое полотно. Важно и то, как она мгновенно считала настроение увиденной сцены, и то, как легко она с помощью фантазии достроила её. Потом однажды она услышала странный звук — чей-то отчаянный крик, и с этой «картиной» она поступила так же — обдумала и домыслила. В третьей «картине» она свела историю воедино, как бы приоткрывая читателю завесу над тайнами писательского мастерства. И даже не важно, что случилось на самом деле, наблюдательность и воображение проделали самую интересную работу.
«Кинематограф». Эссе о первых впечатлениях (1926) от такой новинки технического прогресса, как кино. И здесь снова срабатывает великолепная наблюдательность нарраторки, только на этот раз она наблюдает не за другими, а за собой: поймав тонкое чувство ужаса из-за какой-то тени на экране, она задумывается о том, насколько больше в кино можно сказать, если говорить как можно меньше. Такова особенность человеческой психики — додумывать невидимое и пугаться неизвестного. Говорят, многие «кинофабриканты» и поныне включают это эссе в образовательный процесс для режиссёров, операторов и прочих причастных к кинопроизводству. А ещё нарраторка размышляет о том, как мало требуется усилий от разума, когда смотришь кино, по сравнению с тем временем, когда читаешь книгу. Сто лет прошло, а это не изменилось. (Ну почти не изменилось — теперь есть фильмы, заставляющие задумываться, но в целом общая тенденция осталась той же).
«Мастерство». Это эссе и впрямь о писательском мастерстве: что это такое и можно ли ему научить (спойлер: нет), насколько важны слова и как ими пользоваться, и почему крайняя функциональность убивает их. Конечно, это эссе стало одним и моих любимых в сборнике. Вы только вчитайтесь:
…Вся беда в нашем нежелании дать словам свободу. Мы берём булавку и пришпиливаем к груди слова какой-нибудь единственный смысл, полезный смысл, тот смысл, с которым мы не прозеваем нужный поезд, тот смысл, с которым мы не провалим экзамен. Однако если тыкать булавками в слова, они складывают крылья и умирают.
Разница между первым и вторым чтением: в первый раз я обратила внимание, насколько уважительно нарраторка относится к словам; во второй раз — насколько велико её предвидение о появлении языка пиктограмм. Где-то между прочим она жалуется на то, что в «наш век высоких скоростей и успешного успеха» (цитата по версии Баси) люди слишком стремятся превратить слова в простой функциональный инструмент, наделяя каждое слово одним конкретным смыслом — который поможет не упустить нужный поезд или хорошо сдать экзамен, — чтобы не было возможности двоякого толкования. Однако это невозможно! Поэтому нарраторка так возмущена. А я уже вижу, как этих самых людей вдруг озаряет, что слова действительно слишком многозначны, а значит, надо использовать пиктограммы на уличных табличках! Так появляются знаки дорожного движения, так появляются упрощённые указатели, так появляются узнаваемые логотипы и условные обозначения на картах, так появляется современный вид мобильных приложений, где почти нет слов, зато есть куча значков для всего на свете.
Этот текст — 1937 года, и я, честно признаться, не изучала историю графических знаков, поэтому не могу судить, насколько пиктограммы были распространены на улицах Лондона в те годы, но уверена, их всё же было не так много, как сейчас. И это поражает.
«Профессии для женщин». Рассказ о личном опыте нарраторки: как Вирджиния Вулф стала писательницей, беллетризованная версия. Также она рассуждает о месте женщины в мире и в творчестве, о том, как сама она находила и преодолевала внутренние предрассудки. С момента эссе ещё не прошло 100 лет, и я вижу, сколь многое изменилось в обществе — и как много осталось ещё живучих, словно это тараканы, уничижительных мыслей у нас в головах (и в женских, и в мужских).
«Блуждая по улицам: лондонское приключение». Здесь наблюдательность нарраторки развернулась во всей красе, однако эссе, как мне думается, рассказывает о двух свойствах человеческой натуры. Кто мы такие, если снять с нас маски социальных ролей — работника и профессионала, друга или члена семьи, мужчины или женщины? И куда мы идём, когда становится невыносимо сидеть в своей комнате, и душа беспокойно тянет тронуться с места?
Эссе для меня тревожное, потому что я, с одной стороны, хорошо знаю это чувство, когда разум и душа слишком перегружены, и ты словно спасаешься от собственной реальности, убегая на прогулку; а с другой стороны, я помню, что писательница покончила с собой, и такие блуждания начинают казаться первыми тревожными звоночками. Нет, в прогулках как таковых нет ничего тревожащего, но что если, кроме таких «побегов», не осталось других способов избавиться от тяжести на душе? Вот что пугает.
Впрочем, автор мило называет это «приключением» и нет никаких доказательств, что она думала о чём-то плохом, когда писала этот текст.
«Мысли о мире во время воздушного нелёта». Это эссе, на мой взгляд, — квинтэссенция характера Вирджинии Вулф, то есть рассказывает о ней больше, чем иная биография, хотя здесь она почти не говорит о себе как о конкретном живом существе, лежащем на конкретной кровати под звуки налёта. Поэтому и выбор такого заголовка в качестве названия сборника был крайне удачным.
Нарраторка рассуждает, что можно было бы легко победить в войне, если бы им (нам) удалось вот здесь и сейчас изменить мир. Например, не сдаваться и продолжать работать головой, даже если кажется, что мысли отдельно взятого гражданина ни на что не повлияют; нужно позволить женщинам сражаться наравне с мужчинами, даже если кому-то кажется, что женщины не рождены для войны (освежающе для 1940); нужно помочь людям с агрессивной любовью к войне найти способ творческой сублимации, даже если кажется, что этот инстинкт невозможно побороть.
Мысли простые, но почему же до сих пор маленькие люди продолжают жить свои маленькие жизни и даже не пытаются изменить мир, считая, что их сил недостаточно? Почему место многих женщин по-прежнему у колыбельки или на кухне? Почему до сих пор существуют люди, которым война кажется столь нормальным и естественным явлением, что страннее было бы не воевать?
Кажется, она хотела, чтобы каждый голос был услышан. И чтобы людям не нужно было сражаться друг с другом ради интересов отдельных лиц.
Содержит спойлеры
Отдельно отмечу перевод Светланы Силаковой — певучий и плавный, он, кажется, идеально настраивал на нужный лад, сохраняя между тем ясным, к чему клонила писательница. Сравнивать с оригиналом не буду, но у меня действительно было чувство, что я поговорила с автором по душам напрямую, без посредников, а это, кмк, высшая форма хорошего перевода.
И ещё спасибо Аннушке за рекомендацию. Буду погружаться в нарратив Вирджинии Вулф и дальше.
После прочтения этого сборника я понимаю, что своё время совершенно не поняла Вирджиния Вулф - Своя комната и мне нужно заполнить этот досадный пробел. И читать мне нужно именно эссе, ибо именно в этом случае голос Вульф для меня звучит ярче, без того, чтобы «образ расползался». Безусловно, у меня не получится рассказать об этом сборнике так, как Ольга Касьянова (вместо послесловия), но говорить буду от всего сердца.
Первое, что действительно ударило мне под дых, это эссе «Три картины». Мне кажется, я до сих не могу без эмоций сказать, что же там было такого, и также не могу перестать выискивать похожие картины в своей скромной реальности. Сильнее всего образы, конечно же, выглядят вместе. Но и по отдельности это будто антагонисты чувств, которые ты знал и проживал когда-либо. Эссе небольшое, очень рекомендую прочесть его как можно скорее.
Далее – «Кинематограф». И здесь количество моих восклицаний в стиле «да», «как же точно» и т.д. увеличилось. Но сначала – о самой сути кино. Цитата огромная, но она того стоит:
У глаза трудности. Глаз нуждается в подсказках. Глаз говорит мозгу: «Не пойму, что тут творится. Без тебя не обойтись!» Вместе они рассматривают короля, яхту, скакуна, и мозг сразу подмечает, что все эти существа и предметы обрели свойство, которым не наделен обыкновенный фотоснимок действительности. Они стали красивее, в том смысле, в каком красивы картины, но заодно… попробуем назвать их (наш лексикон, увы, слишком скуден) «более реальными» или «реальными, но по-иному», не похожими на то, как мы воспринимаем реальность нашей повседневной жизни. Мы зрим их такими, каковы они, когда нас рядом нет. Видим жизнь такой, какова она, когда мы к ней непричастны. Нас словно бы изъяли из реального существования со всеми его красотами, вытащили наружу, и теперь мы предаемся созерцанию. Конь не сшибет нас с ног. Король не прикоснется к нашим рукам. Волна не замочит нам ступни. Пока мы пребываем на этой выгодной смотровой площадке, пока мы наблюдаем со стороны за нелепыми выходками своих собратьев, у нас вдруг появляется свободное время для того, чтобы испытать жалость и изумление, сделать обобщения, приписать одному человеку свойства всего рода человеческого. Глядя, как плывет яхта, как разбиваются о ее корпус волны, мы находим время для того, чтобы впустить красоту в широко распахнутые двери своего сознания и на самом пике поймать себя на странном ощущении: эта красота уцелеет, эта красота будет цвести вне зависимости от того, видим мы ее или нет. Да что там: мы же видим то, что случилось десять лет назад, как нам поясняют. Зрим мир, уже поглощенный волнами. Из Аббатства выходят невесты – сегодня они уже матери; витийствуют шаферы – сегодня они умолкли; плачут матери невест; веселятся гости; что-то мы приобрели, а что-то другое – потеряли, и все прошло и быльем поросло. Прямо у подножия всей этой невинности и невежества разверзла свою пропасть война, но именно так мы танцевали и выписывали пируэты, трудились и вожделели, именно так сияло солнце и неслись по небу облака, неслись до последней минуты.
А теперь о том времени, когда кино было ориентировано на другие жанры, но творцы не понимали его «визуальной силы» (хотя и сейчас для множества режиссеров это всё ещё актуально, как же жаль):
Все знаменитые романы всего мира, их общеизвестные персонажи, их знаменитые сцены, кажется, прямо просятся на экран. Что может быть легче и проще? Кинематограф жадно накинулся на эту добычу и по сей день питается преимущественно телом своей несчастной жертвы. Но плоды его трудов – катастрофа как для кинематографа, так для литературы. Противоестественный союз. Глаз и мозг тщетно пытаются действовать в связке, но их безжалостно тянут в разные стороны. Глаз говорит: «Вот идет Анна Каренина». Перед нами возникает пышная дама в черном бархате и жемчугах. Мозг, однако, возражает: «Это такая же Анна Каренина, как королева Виктория». Ибо мозг знает Анну почти исключительно по фибрам ее души: ее очарованию, ее страсти, ее отчаянию. А кинематограф делает упор исключительно на ее зубах, жемчугах и бархате. Затем «Анна влюбляется во Вронского» – иначе говоря, дама в черном бархате падает в объятия некого господина в военном мундире, и они целуются очень сочно, с крайней медлительностью и нескончаемой жестикуляцией на софе в великолепно обставленной библиотеке, пока садовник – так уж случайно вышло – стрижет газон. Так, шатаясь и спотыкаясь, мы пробираемся через самые знаменитые в мире романы. Так мы разжевываем их, излагая немудрящими словами, которые словно бы записаны корявым почерком незадачливого школьника. Поцелуй – это любовь. Разбитая чашка – ревность. Ухмылка – счастье. Катафалк – смерть. Ничто из этого не имеет ни малейшего отношения к роману, написанному Толстым, и только когда мы опускаем руки, перестав тщетно искать соответствия между картинками и книгой, то догадываемся по какой-нибудь случайной сцене – например, с садовником, стригущим газон, – что мог бы совершить кинематограф, если бы его обязали обходиться собственными силами.
И, как итог, то, к чему мы пришли по итогу и то, чем некоторые пренебрегают при создании своих творений:
Всего этого – того, что подвластно слову и только слову, – кинематограф должен избегать.
«Мысли о мире во время воздушного налета» - работа, которой озаглавлен весь сборник и из-за которой, по сути, я эту книгу и купила. Август 1940, через полгода Вулф уже не будет вживых, останется лишь записка для её мужа с «I don't think two people could have been happier than we have been.». Но пока её голос ещё звучит.
И, говоря о проблемах современных женщин, она озвучивает следующее:
Но если англичанка убеждена, что в этом небесном бою английские мужчины дерутся за свободу, а немецкие – за изничтожение свободы, то дело англичанки – в меру своих способностей сражаться на стороне английских мужчин. Способна ли англичанка сражаться за свободу, не имея винтовки? Кое на что – да, способна: изготавливать оружие на заводе, или шить одежду, или готовить еду. Но есть и еще один способ воевать за свободу, доступный безоружным, – работать головой. Идеи, до которых мы способны додуматься, помогут молодым англичанам, воюющим в небесах, разбить врага.
Ну и, конечно же:
Теперь самолеты жужжат так, словно у нас над головой пилят ветку. Звук все кружит и кружит, ветку все пилят и пилят прямо над домом. И тут другой звук вонзает пилу в череп, подбираясь к мозгу. «Способным женщинам, как заявила сегодня утром на страницах "Таймс" леди Астор, не дают ходу, потому что в мужских сердцах гнездится подсознательный гитлеризм». И верно, нам не дают ходу. Сегодня ночью мы все в одинаковой мере пленники – англичане в своих самолетах, англичанки в своих спальнях. Но если англичанин отвлечется от дела, призадумается, его могут убить; а заодно и нас. Так позвольте нам думать за него. Позвольте нам выволочь на всеобщее обозрение подсознательный гитлеризм, не дающий нам ходу. Этот гитлеризм – не что иное как склонность к агрессии, склонность порабощать и господствовать. И мы видим его воочию даже в темноте. Видим, как сияют витрины магазинов, а женщины на них глазеют: накрашенные женщины, расфуфыренные женщины, женщины с малиновыми губами и малиновыми ногтями. Они – рабыни, пытающиеся поработить других. Если мы сумеем освободиться от рабских оков, нам следует и мужчин освободить от тирании. Гитлеров плодят рабы и рабыни.
Содержит спойлеры
Я бессильна в своём желании цитировать, потому ни лучше, ни правильнее не смогу донести мысли совершенно потрясающей Вулф. В этом сборнике целая вселенная, выверенная и бьющая в самое сердце. Здесь ничего лишнего, ничего странного. Пока она говорит, ты начинаешь видеть так, как никогда не могла, всё становится понятнее, пусть и страшнее, тяжелее. Это как противостоять разрушению только одной мысли, и творить во время самого ужасного хаоса.
27 понравилось
