Shirley

Выступая против войны, торговцы красноречиво говорят о своей ненависти к ней как к дикому варварству; послушать их, так подумаешь, что они чрезвычайно гуманны и, главное, преисполнены самых лучших чувств к своим соотечественникам. Однако это не так. Большинство из них — люди ограниченные, черствые, не питающие никаких добрых чувств ни к одному сословию, кроме своего собственного, равнодушные, даже враждебные ко всем остальным представителям рода человеческого; они считают их бесполезными и не признают за ними даже простого права на существование; кажется, им жаль даже воздуха, которым те дышат, и, уж конечно, они уверены, что желание низших классов пить, есть и жить в сносных условиях просто нелепо. Все, что предпринимают другие люди, помогая друг другу, обучая себе подобных или доставляя им радость, их не касается; они не дают себе труда этим поинтересоваться; всякого, кто не занимается торговлей, они обвиняют в том, что он даром ест хлеб и влачит бесполезное существование. Не дай Боже нашей Англии превратиться в нацию лавочников.

Если бы мужчины увидели нас такими, какие мы есть, удивились бы. Однако даже самые умные и проницательные мужчины заблуждаются насчет женщин: видят их в превратном свете и неправильно оценивают их качества, как хорошие, так и дурные. Хорошая в их понимании женщина – некое странное существо, наполовину кукла, наполовину ангел, а плохая почти всегда ведьма. Стоит только послушать, как они восхищаются творениями друг друга – например, какой-нибудь героиней поэмы, романа или пьесы! Как они превозносят ее, называют прекрасной, божественной… Может, она и вправду прекрасная и божественная, только вот эти героини такие же фальшивые, как искусственные розы на моей лучшей шляпке.

Их чары призрачны, а в красоте нет живой силы, не больше, чем в беге облаков, росистых цветах, лунном свете или густеющих сумерках. Я же хочу иного. Это волшебное сияние не трогает мою душу, скорее напротив: от него стынут чувства. Я не поэт, не сумею жить одними фантазиями. Вы, мисс Килдар, однажды в шутку назвали меня философом-материалистом: мол, я живу ради существования. Вы правы: я действительно материалист с головы до пят, и как бы ни чтил природу, как бы ни преклонялся перед ней, предпочту созерцать ее отражение в человеческих глазах любимой жены, нежели в грозных очах величественной богини с Олимпа.

сэр, ваш грозный Баал, рыбохво-стый Дагон, для меня не более чем демон.

Это вы и все прочие усадили его на престол, возложили корону, вручили скипетр. Взгляните только, как ужасно он правит миром! Взять его излюбленное занятие - устраивать браки. Он связывает воедино юных и старых, сильных и немощных. Протягивает длань Мезенцию* и поднимает мертвецов из могилы.

В его царстве злоба есть затаенная ненависть, нелюбовь — глубочайшее отвращение, а изъян - страшнейший порок. В его владениях родители, не знавшие любви, растят никому не нужных детей; младенцы с первых же дней вместо материнского молока питаются ложью, а вместо воздуха дышат отчаянием. Ваш бог устраивает королевские свадьбы - и взгляните только на нынешние династии! Попробуйте разобраться в родственных связях испанской аристокра-тии. Ваш бог - французский Гименей, и во что он превратил семейную жизнь французов? Все окружение вашего божка обречено на гибель; стоит его ски-петру чего-нибудь коснуться, и оно гниет и мельчает.

Ваш бог - не более чем смерть под личиной!