Цитаты из книги Разговор о трауре

Люди умершие — действительно ли они слышат, когда их вспоминают? Особенно давно умершие — неприятно ли им секундное пробуждение по случайному воспоминанию, перерыв вечного сна?

Из стихотворения Олега Юрьева

Орфеи праздные базарные герои над жерлом адовым бормочущие чушь к вам в тело праздное больное и сырое не внидут призраки немых любимых душ.

Трудно проигнорировать ядовитое (здравое?) суждение Шопенгауэра: «Постучитесь в гробы и спросите у мертвецов, не хотят ли они воскреснуть, — и они отрицательно покачают головами». Интуитивно, если примерить это на себя, мы бы сказали: да, если умирание для меня уже позади, зачем же повторять эту муку. Но пребывающий в трауре никогда с этим не согласится. Траур, как и любовь, — чувство требовательное и эгоистичное.

Умершие — это не нежить. Бессмысленный страх перед ними породил призраков, нахцереров и вампиров, которые только притворяются, будто они — умершие, а на самом деле являются самозванцами и мошенниками.

Ответ «спасибо, хорошо» ощущается как предательство, как будто ты отрекся от своего умершего.

Я предпочитаю слово «траур» всем другим, потому что оно прямо обозначает чрезвычайное состояние человеческой души, и не прибегаю к таким неудовлетворительно-неточным словам, как «боль», или «отчаяние», или «скорбь». Траур овладевает человеком так же, как влюбленность. Траур — это другое его агрегатное состояние. Действительность начинает дрожать, твердые поверхности, как кажется, растекаются, ничто больше не обладает такой, как прежде, определенностью.

Джулиан Барнс в «Уровнях жизни» (книге траура, написанной после смерти жены): «Убив — или изгнав — Бога, мы убили себя. <…> Мы поступили правильно… <…> Но мы подпилили сук, на котором сидели».

«Превращение в персонажа — профессиональная болезнь писателей. С течением времени писатель начинает видеть свою собственную жизнь как того или иного сорта, того или иного качества — уж кому как повезет — литературу, постепенно теряет объем и превращается в персонажа»

Моя горячо любимая оставшаяся в прошлом жизнь. «Amata nobis quantum amabitur nulla!», из одного рассказа Ивана Бунина.

Люди, которые знают, чтó значит такая потеря, понимают друг друга и друг друга распознают. И принимают друг друга. Аугуста Лаар. Как если бы она учила меня ходить, подсказывала: здесь ты можешь сделать шаг, почва выдержит.

Александр Блок будто бы сказал об Ахматовой, что «она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед Богом». Я на протяжении тридцати семи лет все делала в ожидании, что разделю это с Олегом. А теперь...

Получается, что от Петербурга невозможно отказаться, он ждет любого — по ту сторону.

Потребность узнать, как другие пребывающие в трауре справляются с тем, с чем справиться нельзя.

Мертвые и тоскующие по ним приходят в центр лабиринта, который нигде.

Первоначальное оцепенение всех чувств иногда идет на убыль. Как при неожиданно затянувшейся операции на зубе, когда боль бойко пробивается сквозь анестезию.

Из письма Елены Шварц 1999 года (тогда я не придала ему дóлжного значения, а только теперь): «Самое худшее, что всё становится предметом искусства. Даже то, что никак не может им стать». Речь идет о стихотворениях, которые она написала после смерти своей матери.

«...С той поры не было ни одного дня, который бы я начинал без некоторого изумления, как человек продолжает еще жить, хотя ему вырвали сердце и отрубили голову», — писал Федор Тютчев через два года после смерти своей возлюбленной. Сегодня мне это вспомнилось.

Самая безответная любовь — это любовь к умершему.