Когда в сумасшествии есть хоть какая-то логика, ты радуешься даже ей.

Тогда-то я понял, что жизнь может спасти даже тот, кто этого не умеет.

Это как последняя прихоть каждого, кто оказался в кошмаре – найти хоть малейший просвет объяснимого в необъяснимости всего.

... я вдруг неожиданно понял, что то небольшое чувство было непомерно большим.

– Не может быть! – всплеснул тот руками. – Ты похитил ребёнка у тех, кто его похитил, и удивлён?

За дверью всё тот же мрак и, кажется, снег. Полянский посмотрел на часы. Девять утра. Ни проблеска света. Ни намёка на остановку. Нас окружало безмолвие, холодная, бесконечная темнота, и мы в этой темени мчались неизвестно куда.

Случайность, – закрыл он двери вымершего вагона, – смертельная, но всё же случайность

И тут-то я понял, что смертельных случайностей не бывает, как и случайных смертей, что все они рукотворны, что я был всему виной.

Говорят, нужно иметь много мужества, чтобы пройти эту жизнь… Нет, жизнь пройти можно на одной только глупости и бесшабашности идиотских решений, а мужество нужно для того, чтобы успокоиться в конце.

– По-вашему, лучшее – это ехать в соседнем купе с сумасшедшей, которая режет себя?

– А, по-вашему, лучше быть в одном поезде с психом, который режет других? – смотрел на меня Полянский.

Даже после смерти отца, мать так и осталась в цирке, она говорила: цирк - это жизнь. Как жизнью может быть то, что убивает, что продолжает идти, когда ты падаешь вниз. Лишь позже я понял, что так и работает жизнь, как этот проклятый цирк — убивая старых, взращивая новых людей.

Стоит ли заботиться о ком-то, блюсти какую-то мораль, если всем на всех наплевать? Зал гремел аплодисментами, приветствуя других каскадёров, зал кричал «браво», когда мой отец умирал. Больше он на сцену не вышел, но этого никто не заметил, для публики все мы были, как на одно лицо.

Мать так и осталась в цирке, она говорила: цирк это жизнь. Я тогда мало что понимал, например, как жизнью может быть то, что убивает, что продолжает идти, когда ты падаешь вниз. Лишь позже я понял, что так и работает жизнь, как этот проклятый цирк убивая старых, взращивая новых людей.

Этот взгляд богатства на нищету Хорхе всегда ненавидел. Так боги смотрели с Олимпа на смертных глупцов.

– Куда же делась ваша врачебная тактичность?

– Туда же, куда и ваша надменность. Страх всех равняет, не так ли, Берроу?

Любой фокус может убить исполнителя, если выйдет из-под контроля.

Что может быть хуже смерти? Если только жизнь, от которой хочется сдохнуть.

Когда сумасшествие убивает тебя одного, это только твоё сумасшествие, когда оно убивает других, ты больше не можешь им управлять.

Было ли нам страшно? Наверное, было. Естественным ли стал для нас страх? Скорее всего, да. Скорее всего, человек способен привыкнуть к любому кошмару, и это единственный способ защититься от него.

Сумасшествие не так уж ужасно, если ты в нём не одинок.