Кто чужой радости радоваться не умеет — зверь, страх живущим, тайный и потенциальный убийца. А уж ежели чужому таланту не радуется, совсем пропади он пропадом!..

Н и н а. А тебе так не хочется. Знаешь, какая главная разница между нами, Лева? Я живу тут, в этой суматошной Москве, в нашей не очень уютной квартире, среди своих забот и печалей и все же чувствую себя рядом с Богом. Ты — среди своих машин, порядка, точности и думаешь, что ты Бог.

Н и н а. Все равно реветь надо. Кто давно не плакал — черств, холоден и опасен. Знаешь, отчего слезы горькие и какая там соль? Особая, Лева. Если она не выходит из человека, она костенеет, получается склероз души. А поплачет — соль вытечет, и душа мягкая, способная к движе­нию.

Свобода выбора. Распроклятая штука... Знаешь, в школе у нас не учат реальной жизни, оттого мы потом и набиваем себе шишки на лоб на каждом шагу или просто поступаем неверно.
(Лева)

Ж а р к о в. Я тут читал — скоро ваш брат ученый нам в мозги электроды совать будет, питать, так сказать, умственно, чем требуется. Не больно будет?
Л е в а. Не бойтесь, вам это еще не грозит.
Ж а р к о в. А я и не против. Может, воткнуть штырь, и ты талант, и на тебя с неба чуда посыплются. Чуда, чуда — только лови их за хвост да за ножки.

Н и н а. Ты максималист, требуешь от людей более, чем им дано от Бога.
К и м. Этот берет только от черта.

Ж а р к о в. Все обидное. И чудо твое обидно, и это твое «что-то новое», думаешь, тоже приятно? И даже само слово «талант» в данном случае звучит как-то нехорошо... Чуда тебе надо. Не любишь ты совет­скую литературу, вот что.

... Да с какой стати! Чем я хуже вас? Если ты интеллигентный человек, ты не тычь мне в нос свою интеллигентность, пощади, будь поделикатнее.
(Жарков)

Ж а р к о в. Ах, Константин Федорович, большая ты голова, но в этом деле темная. Во-первых, писатель — это рабочая лошадь, а не по­имщик чуда. Что же, по-твоему, я сидеть в кресле должен и ждать, когда это чудо с твоего неба ко мне с ладошки свалится?
Е г о р ь е в (подумав). В общем, да.
Ж а р к о в (продолжая). А во-вторых, может, оно тебе туда в твои протянутые длани такое швырнет — потом весь век рук не отмоешь.

Ж а р к о в. Непонятный ты человек. Завтра, можно сказать, академи­ком будешь, пузо растить надо. Неужели тебя всякие модные свистуны сбивают? Ведь они отчирикают и сдохнут. Ты мне скажи, что ты больше всего в художественной литературе уважаешь?
Е г о р ь е в. Чудо. То, что откуда-то с неба падает помимо воли и разума. Чего никогда не выдумаешь. От чего все — и главные мысли твои, и характер, да и само содержание даже — особым смыслом освещается.

Л е в а. Можно звать просто — Лева.
Е г о р ь е в. К чему такая инфантильность, вы не ребенок.
Л е в а. Лев Иванович.

Е г о р ь е в. Есть логика, но нет смысла.

Ж а р к о в. Пошли! Водки выпьешь и изречешь истину.

Е г о р ь е в. Ну что же, «ты сам свой высший суд, всех строже оце­нить сумеешь ты свой труд».
Ж а р к о в. Не надо, Константин Федорович, Пушкину за спину забегать. Я свое мнение пока при себе держу, вашего дожидаюсь.

... А жизнь — она совершенно непостижимая. Какие законы, отчего так, а почему не этак, зачем? На свете и есть только одна правдивая и невыдуманная книга — сама жизнь.
(Жарков)

Л е в а. Да... у вас тут раствор перенасыщенный.
Н и н а. Перетерпи. Вернешься в свой эдем, отряхнешь наш прах со своих ног.

... каж­дый из нас на этой земле не только судья, но и подсудимый.

- Ты совестливый. Другие столько этих камней таскают — каждый по дюжине, а бегают как миленькие, будто порожняком.
(Нина)