Под рекой

"Наши семейные ценности разрушить было действительно сложно, потому что держались они совсем не на прощении, которое так настойчиво продавали мне мать с сестрой, а на привычке закрывать глаза".

Чем дольше я вглядывалась в лицо отца, тем сильнее оно становилось похоже на моё собственное, пока я не обнаружила, что сижу напротив себя самой.

Животные не нужны были ни для чего. Для отца они были бесполезными и беззащитными, а это значит — приговоренными к мукам и смерти в его утилитарном мире.

В моем мире бесполезные и беззащитные были просто любимыми.

О чём мы все тогда думали, смеясь над насилием в нашей семье? Насилие стало таким ожидаемым и привычным, что даже научилось вызывать смех.

Бесконечная катастрофа может закончиться, если принять то, что она уже случилась.

Чтобы находиться в психбольнице, нужна очень крепкая психика; моя, скорее всего, такой не была.

От любви не хочется закрывать глаза, их хочется закрывать от страха, из-за бесконечной усталости и смерти.

Во многих историях реальных маньяков, рассказанных в СМИ или подкастах, часто встречается фраза, что они казались самыми обычными людьми. «Невозможно отличить маньяка от среднестатистического человека», «ничем не примечательный, незаметный парень», «никто бы не подумал, что этот любящий отец семейства – хладнокровный убийца». Может, со стороны все так и выглядело, но что если посмотреть изнутри этого самого семейства?

Дом - не там, где ты живёшь, а там, где родился.

Лежа на полу кухни, под телефоном, я представляла, что лежу на гладкой и темной поверхности воды, она покачивается и баюкает. Руки в мокрых белых рукавах осторожно тянут меня вниз, под воду, и я им не сопротивляюсь. Когда вода смыкается над кончиком носа, дышать становится легче. Странно, но под водой – легче.

Все это время я ждала, что горы наконец разозлятся и скинут со своего тела и тех и других, но, как я уже говорила, горы живут сами

Лет до двенадцати меня очень занимал этот факт – ведь все реки должны впадать в спячку зимой, а весной, отоспавшись, двигаться дальше. Енисей не спал никогда, зимой он исходил злобным паром, жители Дивногорска и Красноярска жаловались на чудовищную влажность, а мне казалось, что в это время к нему лучше не приближаться. Зимой я старалась совсем не ходить на Набережную, чтобы не дышать Енисеевой злостью.

Я всегда словно иду под водой, шаги замедлены ее толщей, и я могу разглядеть каждый миллиметр этого странного тягучего движения, но не могу понять, где и когда оно началось.

Времени должно быть много только у детей и стариков, у стариков, правда, с некоторыми оговорками, но все же. Я не ребенок и не старуха, но у меня времени тоже почему-то много. Наверно, потому что я эгоистичная (как говорит сестра) и одинокая (как говорю я сама).

Для нас с ней время идет по-разному: для нее очень быстро, а для меня – медленно и как-то не так, как должно идти для выросшего во взрослого человека. Каждый встреченный мною взрослый просто обязан искать в сутках двадцать пятый час и вздыхать, что всего не успеть. Такое время бежит быстро, дробится на отрезки, разделяется со множеством других людей, подпитывается их временем и ускоряется до такой степени, что теряется из виду.

привычка экономить пропитала мой дом и жизни всех живших в нем женщин

В четырнадцать лет я наконец почувствовала себя достаточно сильной, чтобы избавиться от отца. Травить его мухоморами я больше не собиралась: во-первых, это могло не сработать, а во-вторых, мне бы за это наверняка грозила статья.

Я могу сказать, что меня бил отец, но не могу сказать, что мне самой хочется бить людей, ведь тогда я потеряю сочувствие. Захотят ли мне помогать без сочувствия, я не знаю.