Чтоб услыхал хоть один человек

Изначально мне казалось, что всё будет сложно: запутанные термины, сложные конструкции (ну и, по стандарту, чувство, что я недостаточно образована, чтобы понять японского писателя начала XX века). Но опасения были напрасными. Вопреки ожиданиям мысли сформулированы на удивление просто и точно, как и его рассказы.

Сразу же зацепило начало о фабуле, где Акутагава Рюноскэ не отказывается от сюжета, но сразу говорит, что занимательная история ещё не главное. Для писателя важнее то, что скрыто за событиями, а оригинальность сюжета вообще

должна выводиться за рамки оценки.

То есть в литературе важнее не то, что случилось с героями, а то, как это увидено и пережито автором. Хотя, если честно, я всегда опираюсь именно на события (низко/несерьезно, понимаю). Меня сюжет увлекает в первую очередь, и часто я выбираю книгу ради того, что в ней произойдёт (упустим годы в школе, где цвет занавесок и положение стула на котором сидел главный герой в пятницу прошлого года, когда за окном мели метели, а мимо пробегала черная собака, имели значение – всё прошло мимо меня... =))

Дальше статья о классике и тут снова ловушка. Я всегда думала, что классические произведения это те произведения, которые все читают. Ну, хотя бы считается, что должны все читать. Ну потому что почему-то часто слышу/читаю, что, если не читал классику – ну, дно. Значит, ничего вообще в жизни не понимаешь, пороха не нюхал, пень необразованный. А он пишет, что

классическим можно назвать произведение, которое среди пятидесяти миллионов человек мало кем читается,

и приводит пример «Повести о Гэндзи» - хвалят многие, а реально читают/читали единицы. То есть классика это не про массовость, важнее качество пережитого опыта, чем количество охваченных читателей.

А что с пролетарской литературой? Сразу представилось что-то в духе: рабочий класс наше всё, буржуев в топку! (и плакаты, колонны, идём четко строем). И конечно, каждый писатель должен немедленно проникнуться классовой сознательностью…

Но, оказалось, что мало просто вставить в текст коммунистические или анархистские идеи (это как раз-таки совсем нетрудно), труднее сделать так, чтобы в произведении была «пролетарская душа». Средние классы, например, породили немало революционеров, но их душа при этом осталась в рамках своего класса. То есть просто взять и перекраситься в пролетарского писателя, если ты им не являешься по сути, не получится.

Ну а главное из 10 правил писателя:

Кому быть писателем, тот им будет, кому не быть — не будет.

Никакой магии.

Официальное разрешение не читать классику (и не переживать из-за этого) - получено.

Признаюсь, я была невнимательна, когда выбирала эту книгу для чтения, потому что не дочитала аннотацию. Я думала, что буду наслаждаться полемикой двух рассудительных людей, влюбленных в литературу, узнавать, каких западных и каких восточных авторов они считают настоящими гениями, возмущаться, сколь мало работ, из тех, что они упоминают, переведено на русский, а в итоге в середине книги меня ошарашили тем, что Акутагава совершил самоубийство, и вся литературность этой книжки как-то отошла на второй план.

Я начала прогонять в голове все слова Акутагавы, через которые он отстаивал свою позицию о том, что сюжет — это совсем не обязательная вещь, что главная ценность литературы в поэзии, в образах, в философии, в мыслях автора, а сюжет слишком увлекает читателя, не давая ему сосредоточиться на главном, и поняла, что уже не могу воспринимать его позицию в отрыве от того, что он сделал. Мне кажется, ему был не интересен сюжет не потому, что он верил в какую-то высшую форму литературы, а потому что ему уже была не интересна жизнь. Он не видел разницы между ссорой на страницах книги и ссорой за окном, за исключением того, что если за окном начнется перестрелка, пуля может прилететь в него. Ему становилось тем больше неинтересней следить за героями, чем больше интересного с ними происходило. Акутагава устал и перестал видеть смысл. Все чаще спрашивал у Танидзаки: «Ради чего я, собственно, надрываюсь? Что изменит эта законченная рукопись?» И правда в том, что она ничего не изменит. Он уже написал «Ворота Расёмон», и написать что-то столь же сильное запала у него не осталось. Это опустошающая мысль.

И читать после такой новости расшифровку стенографии разговора писателей, где они решают, что «вот в этом рассказе слишком мало жизни», а тут «Акутагава сделал не все, на что был способен, у него есть рассказы намного сильнее» было невыносимо. Это все звучало уже какой-то издевкой, каким-то топтанием на костях. И только благодарность Танидзаки за их последние дни вместе, за разговоры о литературе, за заботу и внимание к нему, заботу и внимание, которые он уже не может вернуть, тепло легли на душу и позволили закрыть книгу на светлой ноте. Да, Акутагава ушел раньше, чем мог бы, но он сказал все, что хотел, и тронул души тех, кого хотел тронуть. И хотя бы это не может не радовать.

Во - первых, моя высшая оценка этому письму не есть моё отношение к самоубийству, а к тому, как Акутагава полностью раскрывает нам свою душу. Во - вторых, это не художественный рассказ, а письмо, адресованное другу, писателю Кумэ Масао. В - третьих, оно даёт нам хоть чуточку понять состояние души тех, кто решился на ТАКОЕ!

Последние два года я думаю только о смерти.

Два года думать о своей смерти, когда тебе ещё только 33! Возраст Христа и два года после этого идти к выбранному же тобой финалу! (Какой знак здесь не ставь, всё равно точно не будет). Да, мы ежедневно строим планы, стремимся куда-либо, живём полноценной жизнью, а тут писатель живёт лишь грядущей СМЕРТЬЮ...

В этом своем последнем письме к тебе я хочу сообщить, что представляет собой психология самоубийцы.

Вот и далее Акутагава подробно исследует и показывает всю свою душу, готовую к самоубийству. Конечно, затягивает, но и страшно прикасаться, хоть и по касательной, к этой черной бездне...

Я не считаю самоубийство грехом... Каждый кончает с собой только в случае «неизбежности», как он его понимает.

Потому, прочитав это искреннее письмо, я ещё раз задался вопросом о ценности нашей жизни. Вроде бы об этом все знают, постоянно говорят, но, оказавшись один на один со своим разумом, понимающим "миг, между прошлым и будущем, одновременно испытываю уважение к писателю, осознанно выбравшему столь тихий вид своего ухода, но и внутреннее психологическое неприятие того, как он распорядился ДАРОМ ДАННЫМ СВЫШЕ.