Подорож на край ночі

"Путешествие на край ночи" Л - Ф Селина - один из самых мрачных европейских романов, ярчайший представитель литературы пессимизма.
Селин, как и  главный герой Бордамю,  врач и он привык видеть человека, как тело, он знает его натуру, которая, как и природа лишена морали. Сцены с последствиями аборта и неудачными родами особенно натуралистичны и человеческая сущность в них, посредством описания реакции на происходящее родственников, выглядит особенно достоверно. Селину в своем романе в полной мере удалось выйти из антропоцентрической парадигмы. Человек здесь никакая не вершина творения,  нет никакого духа, это просто тело, жаждущее удовольствий и страшащееся смерти. Он может под воздействием патриотической риторики пойти на войну, но буквально услышав первый залп, тело продиктует ему - бежать, просто бежать от опасности. И далее вся жизнь становится этим бегством от чего-либо или к чему-либо, не так важно. Кадры этого путешествия сменяют друг друга, практически в каждом из них герой находит подтверждение низости человеческой природы, порой он чувствует побуждение что-то сделать, настоять на своем, но на это нет сил, всё существо направлено на выживание, на бегство в этом колесе.  Это и есть его Путешествие на край ночи.
В каждый кризис происходит встреча с Робинзоном, темным двойником главного героя. Кстати, первая встреча случается ночью в лесу, что как бы подчёркивает, что это он - тёмная фигура его бессознательного. Как блуждающий огонёк - он то тут, то там появляется совершенно внезапно.  но это не огонёк надежды, это символ того, от чего мы бежим и чем быстрее бежим, тем больше приближаемся к ней, к её величеству смерти.
Стремление к разрушению - теория, высказанная Фрейдом в его работе " по ту сторону удовольствия", подтверждение которой Селин лично увидел во время участия в первой мировой. Но в этом стремлении на край ночи, ведущем к дегуманизации, редко, но встречаются проблески света в лице таких фигур, как Альсид и Молли и их доброта ставит героя в тупик, в противовес злу, которое логично в этом мире, где каждый ест другого. Их доброта совершенно иррациональна, её природа непостижима.
Для меня эта книга стала открытием года и разбередила душу. Я всё сетовала, что давно не читала чего-то такого, что "пробьет замерзшее море внутри", как говорил Кафка. Селин смог.

11 августа 1914 года (длинному счёту в календаре майя уже 5 тысяч лет, дикари!) – 147-ю годами ранее в Англии совершено последнее сожжение человека – дикари!; 110 лет тому назад Австрия стала империей, цивилизация (нисхождение); 5 лет как американский пароход подал первый сигнал SOS. Через 4 года Иуде Искариоту установят памятник, но он не продержится и 2-х недель, но это уже совсем другая история.

А сейчас – мы встретились на площади Клиши. Фердинанд Бардамю – мой однокашник, вообще он славный малый, трусоват, подловат, но честен, ну потому что он сам об этом вам расскажет поболе моего, но в целом ничего. Мы тогда знатно поспорили, о-о-о, я его даже кретином обозвал, когда он со мной наконец-то согласился. Ну а что, мы ещё столько наработаемся, что харя от потуги треснет, сейчас важнее единство, нужны мы стране, да и старик Пуанкаре мужик не промах, прав он, что главное стабильность, и Бардамю признал, что «в конце концов мы все плывем в одной галере», так что если старик Пуанкаре решил подтвердить своё прозвище, я за него вступлюсь. «Те, которым не нравится подыхать на море, пусть дохнут на суше», - как это ты точно рявкнул тогда, Бардамю. И мы записались добровольцами… попались, как крысы в мышеловку!
Я потом долго не видел Фердинанда, но проследить его судьбу у меня получилось без особого труда, он такой – за ним всегда был шлейф приключений, сам не пойму как мне удалось его найти: по следам или по запаху-ха!
Его сграбастали, и чуть успел опомниться тут же кинули во Фландрию. Повезло – на него пришлась тихая осень, стреляли конечно, но больше на удачу, иной раз кого и размозжит, но это детали… Часть у них стояла сохранная, полковники менялись чаще портков, геройничали по чём зря, вот их и разрывало от гонору. Бардамю и самому рассказать нечего, его разок тока отправили в долгую… разведка не его, но ещё больше не тех 4-х, что с ним были, ых-хех. Он конечно для неё достаточно труслив, но она для него всё-таки ещё с лишком храбра. Храбрость всегда вызывала у него подозрение, вот он и нашёл себе голубчика под стать. Они тогда здорово скрешились с этим Леоном Робинзоном, хоть и общались без году неделю, в плен сблызнуть – иж чего захотели; …никак я это в толк взять не могу, мы дольше знакомы, а так близки не стали. Тот его и подсадил на эту «ночь», зевнул ему на последок:
– Завтрашней ночи нет, голубчик.
И с тех пор Бардамю так и снастался, только от него и слышно: ночь, ночь. Одурел совсем…
Его и зашибло. Только ему лучше стало быстрей, чем он опомнился. Какую-то его, уж не знаю какую, храбрость оценили, так что в симулянты записывать не торопились. Так что он знатно пошлялся по Парижу, госпиталь – дыра проходная, нашел себе какуй-то Лолу, дура заокеанская пришкандыбала нас тут всех спасать: разговоры по душам, оладьи, песенки и шоколад, ага нашла се Швейков. «Паритц», «Наполитен», Булонский лес, Сен Клу, «Олимпия» - где только их не носило, и всё бу-бу-бу да бу-бу-бу: извела она его своим трёпом, в тире его и сграбастала… О, но вы бы слышали какую он с ней провел беседу…по душам! Как и что говорил! Так наживо резать, да он и сам не знал, что может… сам… себя… Короче, так его и сграбастали в умалишонку. Потом списали. Она осталась на солнечной стороне.
Эх, Фердинанд, покой не для тебя: чем меньше волочился ты по городу, тем дальше продвигался в глубь, буравя нутро. «До войны человек оставался для психиатра незнакомцем, источники его духа были загадкой. мы только подозревали человеческие богатства чувства и духа. Теперь благодаря войне мы этого добились!.. Мы проникаем – правда, болезненно насилуя их, но для науки в этом есть фатальная необходимость – во внутреннюю жизнь людей.». Походу красноречие мозгоправа ты принял, на свой манер конечно. Ты двинулся по темным коридорам не вслепую: они думали, что от отправного пункта нищеты можно продвинуться к стыду, потом к позору, от гнева через печаль к унынию, не иначе – эти фантазеры бесились с жиру, они неслись на поезде, пока мы шлялись по заросшим тропам; потом нам всем стало понятно, что их конечные пункты не конец, а все направления – бороздки вглубь полштыка, в нашем же распоряжении было всё минное поле духа. Мы шли парадным строем и нас клали рядами… не нас – их, и чем больше их тогда, тем больше шансов у нас сейчас пожрать и заиметь в карман монету. Мы все носились, чуть расплескивая слёзы, от тетушки к другой и воплощали их фантазии о геройской смерти отрока. Ничего не соображали. Ты снова встретил Робинзона – видать он был на шаг впереди нашей шеренги, по крайней мере ты нашёл в нем путеводную звезду. А мы все потерпели крах. Он уже был там, когда тетки стали помирать; их сердца рвало горе, ты же напитавшись им разогнался, как центрифуга, и твое нутро метнулось наружу, ты за ним – так твое путешествие вновь обрело физическую мощь. Да, Бардамю, никого не удивило, что ты выбрал черный материк…
Не знаю, чем ты не угодил пассажирам того судёнышки – все кричат о твоей невинности; я же тебя знаю: ты спокоен, тих, таким хотя бы кажешься, но в ночи сам того не желая, легко столкнуться лбами с каким-нить угорелым, и он не будет виноватым. Таким клеймить других – благое дело, а от благого спастись может или юродивый или проповедник. Ты знатно зачесал за отчизну, гордость в словах и гордыня в их душах – такое соитие не тормознешь, в отличие от корабля, который к тому моменту готов был тебя отторгнуть и предать земле.
– Где мы? – ты.
– В Бамбола Фор Гоно, – ответила тень.
Африка. Чтобы протиснуться через лес, есть два путя: сквозь – жара, влажность, усилие, усилие, усилие – отвратили от выбора этого варианта, так что ты провалялся в полубреду на дне лодчонки. Хотя внутри ты будто пробивался всю дорогу первым способом. Яркие краски? – бред, все оттенки зеленого, дождь стеной, никуда не выйти, и в четырех стенах ты предоставлен взятому с собой контрабандой миру – все доступные к тому моменту тени ночи. Робинзон?! – он снова впереди, теперь с отрывом. Ты его сменяешь на посту, он уже убегает… или это бред лихорадки. Но тут нельзя остановиться, думать тоже некогда, пусть всё горит пламенем – какого оно цвета? В любом случае новый тон для этих удушающих мест! Вдогонку за Робинзоном – это порыв, реальность тащит твою вечно блюющую тушу на носилках до центрового порта. Говорят за счёт такого дурачья туземцы и выживают. За тебя, конечно, много не дали, но на галеру пригодиться каждый, хотя б как мясо.
Тебе ещё повезло – вы двинули в Америку! Небоскребы, парки, гостиница всё как на плёнке и тоже черно-белое, только общественный сортир имеет краски, он унаследовал их от Афин, они все… Понятно, ты попёрся к этой Лоле. Ваша встреча – твоя очередная победа, она опять вся во спасении – из какого же дерьма нужно было скроить душу, чтобы она так деятельно себя выражала?! Хорошо, что ты пришёл и её спас. «…в то время, как она осыпала меня ругательствами, я чувствовал даже некоторую гордость, констатируя, что мое равнодушие растет, даже не равнодушие, а радость, по мере того как ее ярость увеличивалась.». Ты ей открыл глаза, она тебе дала денег. Америка!
За величавыми фасадами всегда кроется отупляющая пустота, ослепительно снаружи – выколи глаз внутри. Примеры? Завод Форда. Их промышленная гордость построена на повторении самых тупых действий самыми тупыми, желающими отупеть человекообразными. Звенья, автоматизм, доведенный до идиотизма, здесь уже просто нет нужны в освещении. Где же, как не здесь тебе обнаружиться, Фердинанд? Тупость тоже имеет свою центробежную силу, а может это ты всё ей снабжаешь? При любых исходах, уйдя с завода ты он неё не избавился. Потеряв остроту видения ты уже не врубился в Робинзонов путь, так что исходя из иных мотивов, продолжил его устремление и впервые обогнав, очутился на родных берегах.
Большая часть страстей позади, греховное – тоже, разве, что убийства и гордыня остались так далеко, что уже маячили повторным витком, но это не мешало путешествию окончиться. На самом краю Парижа, на краю ночи, в трущобах Гаренн Ранси через 6 лет ты повесил вывеску. Вряд ли местные могли её прочитать, по крайней мере можно точно заявить, что о сути написанного они узнали друг от друга быстрее, чем первый из них закончил вести палец по буквам. Место без времени: в центре 20 век, а здесь на окраине будто вот-вот начнет оформляться третье сословие, вместо дороги - на грязь брошена доска, дома размножились приростом гнилого бруса к последней в ряд стене, заселены гадёнышами, гнидами и мразью. Хотя всегда найдется неоперившаяся душа-миляга, которой здесь не место и её не прибывают
Эти нищеброды, говорят, лихо тебя надували, да так что вместо прибыли от посещения их исходящих кровью дочерей, уже избавленных от позора, а скоро и от всего остального, тебе приходилось выставлять за дверь мебель. Соседям ты наплел, что вырученные средства скоро превратятся в автомобиль, какая серость, Фердинанд, или теперь только доктор Бардамю?
Серее всех было семейство Анруй. Я слышал с дюжину разных историй о том, поверил больше той, что они хотели сжить со свету свою матрону сначала пользуясь тобой, потом Робинзоном. Старуха оказалась дерзновенней и моложе всех вас вместе и так круто держалась на баррикадах своей землянки, что её пришлось брать не измором, а на живца из кроликов и дроби.
В клетку угодил Робинзон – глаза выжгло насквозь, теперь для него темень ночи сменяет темень дня. Анруи вызвали тебя на подмогу, но ничего уж не поделать - только уход, так что их со старухой спровадили в Тулузу, охранять склеп за процент от платы посетителей. Ты их навещал вроде? Живешь на плохо освещенной стороне, твои перемещенья в сумраке не разберёшь. А вот за Леоном стало просто наблюдать. От этого чудней контраст между наружным днем и внутренней ночью – он снова обогнал на повороте, ступил куда нарочно не придумаешь, тут каждый шаг – невероятное усилие. Гнильё он. Даже сам не понимает какое… шулер; и не понимает, что ослеп. Пока тебе приходится держаться благочестивой мины днём – пока хозяин свершает свой международный променад, на тебе держится его дом безумья, чего уж удивляться, значительному продвижению Робинзона, с его-то круглосуточной форой?!
Хрясь, бац!!! Старуха сбилась со счёта ступеней, когда последней цифрой ей разлупило череп, а Леон уже на пороге твоей клиники. Тут как тут. Зрячий. Свою шлонрду он бросил, вроде бы по невероятной причине. У тебя с ней чё-то было, а? Не суть – «запертая голова – это озеро без реки, вонища» – надолго их не хватило:

Закрой глаза, ведь жизнь лишь сон…
А любовь лишь ло о о о жь.
Закрой глаза а а а а а…

Так пели люди на барже. И вы уже гуляете вместе, и вы уже вместе на их барже. Эта его Маделон сущий демон: тебе за глаза про него, ему – про тебя, и главное по самым нервам ходит, и так невзначай да и спотыкнётся, что б побольней: «ой, ой, извините», сука - она. Пара – они. Мы вернулись в Тулузу в тот же вечер. Леона она прижучила доносом о причинах старушьего сальто-мортале. Ненадолго – вскоре он снова харчуется у тебя на правах пациента, а она рыщет по округе – ему не уйти. Хотя в сущности тебе уже наплевать, дела клиники важнее их паучьих склок. Ночью один псих решил погулять в окно и сейчас это тебя занимало больше всего. Понятное дело: каждый был на счету, за содержанье каждого родственники знатно раскошеливались. Ты решил развеяться: «давно не был в Ранси. Раз уж я не могу отделаться от кошмара, то не лучше ли сходить прогуляться в ту сторону, откуда рано или поздно шли все несчастья?»
Всё складывалось хорошо, ты подыскал угодливую сестру милосердия, София – само имя обязывает - она давала вежливые, но непрактичные советы:
– Ты должен встретиться с Маделон.
Ну да, идиллия, мир, где как не в психушке развернуть проект утопии?! Поразмыслив, вы с сестренкой, Леоном и Мадлен решили выбраться с застенок, карусели, прогулка, ярмарка, выставочные павильоны, фотография – бдышшшььь! – магний тлеет, на карточке те ещё супцы, есть повод посмеяться… авось всё сладиться. Бдышшшььь! – мы в такси, визг тормозов, Софи орёт, Малден скрылась в темноте поля – это её ночь, ещё немного и Робинзон умрёт… это – его.
Твоя: «Как я ни старался потерять себя, чтобы жизнь моя не вставала опять передо мной, я повсюду наталкивался на нее. Я опять возвращался к самому себе. … Мир заперт. Мы подошли к самому краю!.. Страдать – этого еще мало, надо еще уметь начинать всю музыку сначала, идти за новым страданием… Но я предоставляю это другим. Во первых, я больше не могу ничего перенести, я вовсе не подготовлен к этому. А ведь я не дошел в жизни даже до той точки, до которой дошел Робинзон!.. Мне это не удалось. Я не нажил ни одной серьезной идеи, вроде той, которая помогла ему отправиться на тот свет. Большая идея, больше еще, чем моя большая голова, больше всего страха, который в ней жил, прекрасная идея, великолепная и очень удобная для того, чтобы умереть… Сколько же мне нужно было бы жизней, чтобы я тоже приобрел идею, которая была бы сильнее всего на свете? Это сказать невозможно. Мои идеи гуляют у меня в голове с большими промежутками; они похожи на свечечки, негордые, мигающие, они дрожат всю жизнь среди отвратительного мира, ужасного…» Разделались с протоколом, кто-то из вас хотел пить и вы постучали в ставни трактира: «Это мне напомнило дорогу в Нуарсер во время войны. Над дверью такой же огонек, готовый погаснуть. Трактирчик открывался на заре. Шлюзы медленно поворачиваются к концу ночи. Потом весь пейзаж оживает и начинает работать. Берега медленно отделяются от реки, подымаются, встают по обе стороны воды. Опять все видно, все просто, все жестко. Заборы строек, тут вот, там и дальше по дороге идут издалека люди. Они процеживаются через грязный день продрогшими кучками. Они начинают с того, что умывают себе лицо светом, проходя мимо зари. Они идут дальше. Хорошо можно различить только их бледные простые лица, все остальное еще принадлежит ночи.». Это был край твоей ночи.
Удивительное это дело, Фердинанд, ты всё время к нему продвигался, мы все тож ещё догоним, идём не бог весть с какой скоростью и только на краю, когда становится совсем темно, когда остается один шаг за край… всё кончается. ВСЁ!!! А шаг остаётся, и с ним остаёшься ты, он происходит в полнейшей темноте, а значит, свою власть теряет свет, преодолен его предел, его скорость, навсегда.

Путешествие окончено. Фердинанд, я просто хотел, чтобы они знали. Это ведь главное путешествие. Да, открытие Америки, Антарктиды, шёлковый путь и кругосветное – важнее для всех и каждой эпохе – своё. Но сейчас, разве не «важнее всего то, что путешествие наше может проделать каждый. Стоит лишь закрыть глаза.»?

PS: Фердинанд, тебе лучше не знать, но потом придут очкастые умники и станут разглагольствовать, что оба, и Робинзон, и Бардамю – это альтер эго одного человека, правда так и не определяться какого – Детуша или Селина. Ещё они посчитают «Смерть в кредит» приквелом к нашему путешествию – идиоты даже не понимают, что после тех шагов, что свершены в «смерти», не будет никакой необходимости путешествовать к «ночи». Ещё они окрестят тебя сатириком. А! это ещё при тебе было. Твою биографию будут печатать в таком виде, чтобы она делала реальными твои «путешествие» и «смерть». Франсуа Жибо придётся написать 3 тома и потратить столько же десятилетий, чтобы это пресечь. Видимо, такое сейчас время.

Я как-то даже забыла, что это автобиографический роман. Действительно, это весьма странная книга - она вся такая косая, урывчатая, постоянный переход с одной темы на другую - все это немного тяжело воспринимать, но все же стоит попытаться это сделать. Герой - очень интересный персонаж, в котором уживаются столь разнообразные и противоречащие качества, что невольно задаешься вопросом - а как вообще может существовать такой человек? Почитайте и сами решите, есть ли такому человеку место в нашем мире.

То ли мне так везет, то ли я так выбираю, но складывается у меня впечатление, что во французской литературе нету ничего жизнерадостного, по крайней мере в той ее части, которая считается классической или получившей признание.

От Гюго до Уэльбека — сплошная грязь, нищета, пороки и прочий нездоровый экзистенциализм. Если бы человек знакомился с культурой Франции исключительно по литературе, он был бы сильно удивлен, что там есть Лувр и Версаль, а страна вовсе не населена потопающими в собственных фекалиях бедняками и клошарами. Даже “залетные” Кортасар и Ремарк и иммигрант Кундера невысокого мнения об этой стране.

Теперь вот Селин. Странно, но от истории человека, который не единожды признается в собственной ничтожности, сложно оторваться, и вовсе не потому, что текст обильно приправлен клубничкой — скорее наоборот. Потому что книга хороша как книга — о да, но не в этом суть.

Жизнь порой становится настолько невыносимой, что проще из нее выйти, даже сам автор об этом говорит:

Но желание сохранить свою жизнь, даже невероятно убогую и полную грязи, сильнее этой невыносимости. Более того, благодаря этим отчаянным и бесплодным попыткам можно отыскать жемчужины в навозе — прописные истины, которые не давали человечеству угаснуть на протяжении веков. Их уже не видать с высоты сытой благополучной жизни, лишь война и болезни позволяют человеку по-настоящему заглянуть в себя. А их в истории Фердинана Бардамю чуть более чем достаточно.

Перед вами роман, прогремевший в далеком 1932 году на всю Европу и до сих пор вызывающий самую неоднозначную реакцию критиков. В свое время эта книга разделила читающую Францию на две половины и вынесла безжалостный приговор всему миру. Луи-Фердинанд Селин, презираемый и превозносимый толпой, отвратительный и великий, издевается над жизнью, смертью, человеческими ценностями и низводит людей до скотов. Роман был номинирован на Гонкуровскую премию, но не получил ее из-за расхождения членов жюри во мнениях. Может быть, причиной послужило то, что не меньше 30% текста составляет отборная французская брань, на тот момент впервые за триста лет выпущенная Селином на страницы литературного произведения. Впрочем, в русском переводе этого не заметно. Ощутить всю прелесть новаторского языка и "рваного" синтаксиса романа вы сможете только если прочитаете его в оригинале.
"Путешествие на край ночи" - автобиографическая книга, где главный герой Бардамю (альтерэго автора) с циничной улыбкой, а местами и с горечью рассказывает о своих скитаниях сначала в окопах Первой мировой, затем в Париже, Африке, США и захолустном французском городке, куда его забрасывает судьба. Через весь роман проходит отчетливый авторский посыл, что все люди - животные, неизвестно куда бредущие наощупь во тьме, и конца этому не видно.
Селин едва ли не первым в мировой литературе решился столь беззастенчиво отрицать весь мир, общество и (о, ужас!) человеческую мораль. В итоге "Путешествие на край ночи" стал источником вдохновения для таких, успевших стать культовыми, писателей, как Генри Миллер, Уильям Берроуз, Аллен Гинзберг, Чарльз Буковски. Их поклонники могут сейчас смело кидать книгу себе на стену или идти искать ее в ближайший магазин.

Аннотация: В своей основе книга автобиографична, как и прочие сочинения Селина. Основные вехи жизненного пути главного героя романа, Бардамю, соответствуют мытарствам его автора. Участие в Первой мировой войне, ранение и комиссование, работа по контракту в африканских колониях, поездка в Соединенные Штаты, врачебная практика в убогом парижском предместье

Отзыв: пособие для начинающего мизантропа. Просто попробуйте представить себе самую жестокую, циничную и человеконенавистническую книгу. Представили? Так вот, то, что вы представили, даже отдаленно не будет похоже на книгу Селина, потому что она просто кипит и брызжет желчью! Настолько циничной и злой книги я еще не читал. По сравнению с Селиным, произведения Буковски кажутся жалобой недовольного детсадовца. Настолько здесь подробно описывается человеческое скотство. Убожество и моральный и нравственный упадок, что аж в петлю хочется лезть из-за того, что вокруг такие отвратительные люди.
И нет в романе ни одного светлого пятна, проблеска лучика надежды или веры в светлое будущее. Только разочарование, пессимизм и безысходность. Чтобы понять, насколько роман человеконенавистнический, предлагаю прочитать одну цитату из романа о матерях:

«При встрече с раненым сыном она плакала, как сука, которой вернули её детеныша. Она была ниже суки, потому что верила в те слова, которые ей говорили, чтобы отнять у неё сына»(с)

Можно поспорить и обвинить автора в том, что он посмел коснуться святого, что мать нельзя обижать и нельзя ни в коем случае так говорить. И меня этот отрывок тоже очень возмутил, но все-таки эта фраза вырвана из контекста. А в этой части романа описываются все ужасы войны, а также ее глупость и главный герой, повидав все «прелести» войны высказывает свое недовольство и обвиняет в этом всех и вся, но по большей части все таки правителей, которые ради спасения своей жизни прикрываются такими понятиями, как «долг», «святое Отечество», «ради жизни будущих поколений» и т.п.
Кроме описания бесполезности и глупости войны в книге присутствует и описание врачебной практики главного героя и в этой части мне даже становится жалко главного героя, ведь несмотря на то, что он злобная скотина, он ведь был таким не с рождения и не по доброй воли, а когда он начинает описывать свое окружение то становится понятно, почему он так ненавидит людей и сам невольно пропитываешься его чувствами и тоже невольно начинаешь ненавидеть этих мерзких и мелочных людишек. Особенно меня поразила одна пациентка главного героя: мать, которая вызвала врача для дочери, которая истекает кровью из-за неудачного аборта, которую срочно нужно везти в больницу, но мать отказывается, потому что «это такой позор», что она скорее позволит дочери умереть, чем спасти ее и иметь не самую безупречную репутацию. И таких мерзких персонажей в книге просто пруд пруди.

В общем, если вы не боитесь разочароваться в человечестве, а также тотальной безысходности, то эта книга для вас. Лично я рекомендую. Очень уж сильные впечатления она производит.