Цитаты из книги Сказки

И что же! сколько ни толковал старик в ту пору, что́ такое уха и в чем она заключается, однако и поднесь в реке редко кто здравые понятия об ухе имеет!

Начал он этим умом раскидывать и видит: куда ни обернется — везде ему мат.

Раскладывает гранпасьянс, тоскует по прежней своей жизни в лесах, умывается лишь по принуждению и по временам мычит.

Только у дураков бывает такая убеждённость в голосе, такая непререкаемость во взорах. Никого и ничего он не боялся, ни к чему не питал отвращения и совсем не имел понятия об опасности.

Вся жизнь мгновенно перед ним пронеслась. Какие были у него радости? кого он утешил? кому добрый совет подал? кому доброе слово сказал? кого приютил, обогрел, защитил? кто слышал об нём? кто об его существовании вспомнит?

– Намеднись начетчик один в Москве говорил мне: «Правда – у нас в сердцах; живите по правде – и вам и всем хорошо будет».

Придëт крестьянин о празднике в церковь, а там на всех стенах Правда написана, только со стены-то еë не снимешь.

Если же иногда и видим, что от времени до времени на карасей устраивается облава, то отнюдь не за вольнодумство, а за то, что они вкусны.

"Вон сколько каракуль там написано; всю жизнь разбирай - всего не разберëшь!"

"Ты никого не тронь - и тебя никто не тронет!"

"Уши выше лба не растут!"

Ты даже тех людей, которые сегодня так нагло отвернулись от тебя, — ты и их не сумел понять. Ты думал, что вчера они были иными, нежели сегодня.

Заглянет помещик в газету «Весть», как в сем случае поступать должно, и прочитает: «Старайся!»

...в кабацком деле совесть совсем не такое приятное приобретение, от которого можно было бы ожидать прибытка...

Между тем кабак мало-помалу наполнялся народом, но Прохорыч, вместо того, чтоб с обычною любезностью потчевать посетителей, к совершенному изумлению последних не только отказывался наливать им вино, но даже очень трогательно доказывал, что в вине заключается источник всякого несчастия для бедного человека.

– А ведь куда скверно спаивать бедный народ! – шептала проснувшаяся совесть.

И прежде кругом была мгла, да и теперь та же мгла, только населившаяся мучительными привидениями; и прежде на руках звенели тяжелые цепи, да и теперь те же цепи, только тяжесть их вдвое увеличилась, потому что он понял, что это цепи.

Жалкому пропойцу всё его прошлое кажется сплошным безобразным преступлением. Он не анализирует, не спрашивает, не соображает: он до того подавлен вставшею перед ним картиною его нравственного падения, что тот процесс самоосуждения, которому он добровольно подвергает себя, бьет его несравненно больнее и строже, нежели самый строгий людской суд.