Обелиск

– Нельзя что? – верить в такой поворот не хотела, но, вспоминая спешное утреннее прощание, подготовилась заранее. – Нельзя что, Морс?
– Нельзя, – упорно повторяет он, сжимая в тонких пальцах кружку. – Дружить. Я проявил неосмотрительность, за что прошу прощения. Но это не должно продолжаться. Мы не можем. – На скулах играют желваки, а костяшки пальцев белеют. – Сближаться.
– Поздно, – резко встала и стрелой сократила расстояние между ними до дюйма. Отчеканила тихо и твердо, так, как репетировала на заднем сиденье такси по дороге домой. К нему. К ним.
Повторяла, как заведенная, провожая взглядом проплывающие мимо дома и перекрестки. Твердила эту мантру, протягивая уставшему водителю карточку. Смаковала на языке, ковыряясь в замке стальным ключом.
Слишком поздно.
Ее баррикады уже рухнули, а гордые воины склонили головы. Тронный зал в неприступном дворце опустел – все крепости были взяты, все порты захвачены, а акт о безоговорочной капитуляции подписан уверенной рукой.
Слишком поздно.

– Вы тоже ее знали? – мягкий голос с едва уловимой хрипотцой над ухом разрушил идеальную тишину, вырвав из ровного потока мыслей.
Повернувшись, увидела, как слева из темноты блеснули почти черные глаза. Высокая фигура шагнула в ровное пятно света от фонаря над головой, отбросив изломанную тень. Незнакомец в сером пальто бесшумно встал рядом, печально вглядываясь в надпись на камне. Казалось, что он уже и забыл о своем вопросе, но в воздухе невидимыми струнами звенело ожидание.
– А может ли человек познать другого? – тихо ответила она. – Мы не знаем самих себя, так как же узнать кого-то еще?
– Ваша правда, – слабо улыбнулся некто-в-сером. – Но порой так хочется познать чью-то душу. Возможно, только познавая других, мы и способны увидеть себя.

Каждую секунду в мире умирает три человека, и это нормально. И не потому что тянет к мрачному, а потому что смерть – неотъемлемая часть жизни. Есть в ней что-то естественное, правильное, реальное. Есть в ней нечто стабильное – смерть никогда про тебя не забудет, всегда разделит последнюю трапезу и проводит до порога. Невидимый покровитель, она будит по утрам, подталкивает к славным битвам и вознаграждает за победу. Наверное, оттого они так и сдружились. Наверное, поэтому на втором городском она чувствовала себя лучше, чем на какой-нибудь идиотской вечеринке по случаю какого-нибудь идиотского праздника. Здесь, в безмолвных камнях и редких деревьях, было куда больше смысла.

-  Вы замерзли, Элизабет, – едва слышно раздалось над ухом. Она впервые слышала его шепот. – Пойдемте домой.
Вот так просто – домой. Неожиданно мягкий голос звучал так, словно его владелец говорил не об отдельных 2В и 4В, разделенных этажами. Словно указывал на нечто целое. Общее.
Посиневшие губы согласно сжались, а дрожащие ноги сделали шаг вперед, но тут же предательски подкосились. И он сделал то, что делал всегда – молча подхватил ее на руки и понес туда, где тлели керосинки: одна на первом этаже, другая – на втором. Каждая по полтиннику. Старьевщик из лавки на Пятнадцатой авеню продешевил – они были бесценны.

Знакомые дома приветствовали темными окнами – улица еще спала, не обращая внимания на шорох потрепанных шин по асфальту. Да, Грин-стрит спокойно дремала, но та, что жила в квартире 2В дома 118, свой сон потеряла. Авария на подстанции лишила не только света, но и покоя – ночи превратилась в жалкие темные куски, наполненные то метаниями в холодной постели, то дикими кошмарами, то обреченным наблюдением за бездушной стрелкой в гостиной. Сейчас она крепко сжимала руль, но чувствовала себя лишь пассажиром, вынужденным молчаливо смотреть, как собственная жизнь несется по пустому шоссе непонятно куда.