Обелиск

– Неужели ты не понимаешь, – Мастерс подскочил, потому что впервые за последние два дня в ее голосе послышалось что-то, смутно напоминающее печаль. – Мистеру Боузу нужна поддержка, а не истерики. Мы не имеем права на боль. Не сейчас. – Элизабет повернулась, и лишь теперь он увидел как дрожат яркие губы на бледном лице. – Когда все закончится, я напьюсь и пойду громить этот мерзкий город, который отнял у меня все. Когда все закончится, я запрусь у себя и не буду выходить неделями, колотя стены и посуду. Но не сейчас, слышишь?
И теперь он понял, теперь услышал.

Но Стоун, подобно камню, кажется, была способна выдержать что угодно. Пожевав губами, Шон открыл пару чатов, рассчитывая хоть немного отвлечься, но тут же выключил мониторы. Ближайшие пару часов он будет бездумно глядеть в мертвые экраны, ненавидя себя за трусость: будь в нем хоть немного той воли, свидетелем которой только что стал, сидел бы сейчас не в норе, а на пассажирском в ржавом тарантасе. Чтобы помочь. Чтобы взять ее заботы и ее боль. Но страх быть пойманным оказался сильнее. И теперь он не обижался на утреннюю тишину, что была красноречивее любых слов – он не заслуживал Элизабет Стоун.

– Нельзя что? – верить в такой поворот не хотела, но, вспоминая спешное утреннее прощание, подготовилась заранее. – Нельзя что, Морс?
– Нельзя, – упорно повторяет он, сжимая в тонких пальцах кружку. – Дружить. Я проявил неосмотрительность, за что прошу прощения. Но это не должно продолжаться. Мы не можем. – На скулах играют желваки, а костяшки пальцев белеют. – Сближаться.
– Поздно, – резко встала и стрелой сократила расстояние между ними до дюйма. Отчеканила тихо и твердо, так, как репетировала на заднем сиденье такси по дороге домой. К нему. К ним.
Повторяла, как заведенная, провожая взглядом проплывающие мимо дома и перекрестки. Твердила эту мантру, протягивая уставшему водителю карточку. Смаковала на языке, ковыряясь в замке стальным ключом.
Слишком поздно.
Ее баррикады уже рухнули, а гордые воины склонили головы. Тронный зал в неприступном дворце опустел – все крепости были взяты, все порты захвачены, а акт о безоговорочной капитуляции подписан уверенной рукой.
Слишком поздно.

– Вы тоже ее знали? – мягкий голос с едва уловимой хрипотцой над ухом разрушил идеальную тишину, вырвав из ровного потока мыслей.
Повернувшись, увидела, как слева из темноты блеснули почти черные глаза. Высокая фигура шагнула в ровное пятно света от фонаря над головой, отбросив изломанную тень. Незнакомец в сером пальто бесшумно встал рядом, печально вглядываясь в надпись на камне. Казалось, что он уже и забыл о своем вопросе, но в воздухе невидимыми струнами звенело ожидание.
– А может ли человек познать другого? – тихо ответила она. – Мы не знаем самих себя, так как же узнать кого-то еще?
– Ваша правда, – слабо улыбнулся некто-в-сером. – Но порой так хочется познать чью-то душу. Возможно, только познавая других, мы и способны увидеть себя.

Каждую секунду в мире умирает три человека, и это нормально. И не потому что тянет к мрачному, а потому что смерть – неотъемлемая часть жизни. Есть в ней что-то естественное, правильное, реальное. Есть в ней нечто стабильное – смерть никогда про тебя не забудет, всегда разделит последнюю трапезу и проводит до порога. Невидимый покровитель, она будит по утрам, подталкивает к славным битвам и вознаграждает за победу. Наверное, оттого они так и сдружились. Наверное, поэтому на втором городском она чувствовала себя лучше, чем на какой-нибудь идиотской вечеринке по случаю какого-нибудь идиотского праздника. Здесь, в безмолвных камнях и редких деревьях, было куда больше смысла.

-  Вы замерзли, Элизабет, – едва слышно раздалось над ухом. Она впервые слышала его шепот. – Пойдемте домой.
Вот так просто – домой. Неожиданно мягкий голос звучал так, словно его владелец говорил не об отдельных 2В и 4В, разделенных этажами. Словно указывал на нечто целое. Общее.
Посиневшие губы согласно сжались, а дрожащие ноги сделали шаг вперед, но тут же предательски подкосились. И он сделал то, что делал всегда – молча подхватил ее на руки и понес туда, где тлели керосинки: одна на первом этаже, другая – на втором. Каждая по полтиннику. Старьевщик из лавки на Пятнадцатой авеню продешевил – они были бесценны.

Знакомые дома приветствовали темными окнами – улица еще спала, не обращая внимания на шорох потрепанных шин по асфальту. Да, Грин-стрит спокойно дремала, но та, что жила в квартире 2В дома 118, свой сон потеряла. Авария на подстанции лишила не только света, но и покоя – ночи превратилась в жалкие темные куски, наполненные то метаниями в холодной постели, то дикими кошмарами, то обреченным наблюдением за бездушной стрелкой в гостиной. Сейчас она крепко сжимала руль, но чувствовала себя лишь пассажиром, вынужденным молчаливо смотреть, как собственная жизнь несется по пустому шоссе непонятно куда.