Выше стропила, плотники. Симор - введение

И мне эта женщина сразу представляется изумительно хорошенькой, не очень умной, очень несчастливой, и, вероятно, живущей в двух-трёх кварталах от музея изящных искусств “Метрополитен”

Сайгё пишет:
"Не знаю почему,
Но благодарность
Всегда слезами светлыми течёт..."

В некоторых буддийских монастырях секты Дзен есть нерушимое, и, пожалуй, единственное непреложное правило поведения: если один монах крикнет другому: “Эй!”, тот должен без размышлений отвечать “Эй!”

Кажется, я в конце концов не лягу спать. Кто-то "зарезал сон". Молодец!

Нельзя спорить с человеком, который верит - или, вернее, страстно хочет поверить, - что задача поэта вовсе не в том, чтобы писать, как он сам хочет, а скорее в том, чтобы писать так, как если бы под страхом смертной казни на него возложили ответственность за то, что его стихи будут написаны только таким языком, чтобы его поняли все или хотя бы почти все знакомые старушки-библиотекарши.

Чувствую, что мое вдохновенное настроение, которое я точно и неоднократно называл "счастливым", грозит превратить в какой-то дурацкий монолог все мое сочинение.

Я немного постоял за дверью в благословенном одиночестве, обдумывая, что же мне делать с дневником Симора, который, спешу сказать, и был предметом, обнаруженным в саквояжике. Первая конструктивная мысль была - надо его спрятать, пока не уйдут гости. Потом мне подумалось, что правильнее отнести дневник в ванную и спрятать в корзину с грязным бельем. Однако, серьезно обмозговав эту мысль, я решил отнести дневник в ванную, там прочитать его, а уж потом спрятать в корзину с бельем.

Улыбка миссис Силсберн была одновременно загадочной, светской и печальной, насколько я помню, это была улыбка как бы некой Джоконды Откидного Сиденья.

Я твёрдо уверен, что в любом, хорошем, дурном или даже будущем прозаике заложено - и безусловно - что-то "андрогинное". И мне думается, что если такой писатель похихикивает над собратьями по перу, на которых он мысленно видит женскую юбку, то ему самому грозит вечная погибель.

"Симор: введение"

...Как бы спокойно, умно и благородно я ни научился жить, все равно до самой смерти я навек обречен бродить чужестранцем по саду, где растут одни эмалированные горшки и подкладные судна и где царит безглазый слепой деревянный идол - манекен, облаченный в дешевый грыжевой бандаж. Непереносимая мысль - хорошо, что она мелькнула лишь на секунду.

Зачем это вечное притворство, черт возьми?

Как человек ухитряется словами обесценить все на свете.

Любовь не всегда весела и приятна, как котенок.

Мы сентиментальны, когда уделяем какому-то существу больше нежности, чем ему уделил Господь Бог.

Каждый мой атом подсказывает мне, что чаще нет дыма без клубничного желе, а вовсе не "без огня".

Если бы я их попросил процитировать хоть одну строку из "Озимандии" или хотя бы вкратце рассказать, о чем это стихотворение, то я сильно сомневаюсь, что даже человек десять смогли бы сказать что-то дельное, но могу прозакладывать все мои недавно посаженные тюльпаны, что, наверно, человек пятьдесят из них смогли бы доложить мне, что Шелли был сторонником "свободной любви" и что у него было две жены и одна из них написала "Франкенштейна", а другая утопилась.