Грозовой перевал

"А вы понимайте, что значит слово "жалость? Вы ее хоть раз в жизни почувствовали?"

И что бы это ни было, оно, как видно, доставляло ему и наивысшую радость, и наивысшую боль – по крайней мере, об этом говорило выражение муки и восторга на его лице.

Мне почти приходится напоминать самому себе, что надо дышать, а сердцу – что надо биться. Это как сгибать тугую пружину. Лишь принуждением заставляю я себя совершать самые ничтожные поступки, не подкрепленные ни единой мыслью, принуждением заставляю я себя замечать живых и неживых, если они не сопряжены с одной моей всеохватной мыслью.

Но поскольку мысли их были направлены к единой цели: одна любила и желала уважать любимого, а другой любил и желал, чтобы его уважали, в конце концов им удалось этого достичь.

– Что ты чувствуешь, Кэтрин? – повторил он.
– Ему больше ничего не грозит, а я свободна, – ответила она. – Я должна была бы чувствовать себя хорошо, – продолжала она с нескрываемой горечью, – но вы так долго оставляли меня одну бороться со смертью, что я чувствую и вижу одну лишь смерть. Она во мне.

Один лелеял надежду, другой – отчаяние.

Тогда я вошла в комнату и открыла одно из окон, тронутая непоколебимостью Хитклифа, чтобы дать ему возможность сказать последнее «прости» своему ушедшему в небытие кумиру.

– Трудно прощать, когда смотришь в эти глаза и касаешься этих безжизненных рук, – ответил он. – Поцелуй меня еще раз, но глаза свои спрячь. Я прощаю то, что ты сделала мне. Я люблю своего убийцу. Но могу ли простить твоего?

Это не мой Хитклиф. Я все равно буду любить моего и заберу его с собою – он у меня в душе.

Твоему дьявольскому себялюбию недостаточно, что, когда ты упокоишься с миром, я буду корчиться в адских муках?