Ніби ми злодії

Какое-то время он смотрел на меня, потом поднял голову и потянул меня к себе. Поцелуй был почти братский, но не вполне. Слишком хрупкий, слишком болезненный. по залу пронесся шепот удивления и замешательства. У меня колотилось сердце, оно так болело, что я укусил Джеймса за губу. Я почувствовал, как у него сбилось дыхание, и отпустил его, опустил обратно на пол. Повисла слишком долгая тишина.

с Шекспиром дело в том,  что он настолько красноречив...Он проговаривает невыговариваемое. Превращает и скорбь,  и торжество,  и упоение,  и ярость в слова,  во что-то,  что мы можем понять.  Он даёт всем тайнам человеческой природы постижимость.  Я останавливаюсь.  Пожимаю плечами.  -Все можно оправдать,  если сделать это достаточно поэтично.

“The two of you. I never understood it.”
“Neither did we. It was easier not to.”
“What were you?”
“We were a lot of things. Friends, brothers, partners in crime.”

I never asked where he went, worried he wouldn't ask me to follow.

– Хотя нет… Шекспир реален, но его персонажи живут в мире крайностей. Их швыряет от экстаза к страданию, от любви к ненависти, от удивления к ужасу. Но это не мелодрама, они не преувеличивают. Каждый момент имеет для них решающее значение. – Я снова искоса смотрю на него, сомневаясь, уловил ли он смысл того, что я пытаюсь ему объяснить.

– Я думал, в тюрьме из тебя выбьют стихотворное дерьмо.
– Стихотворное дерьмо – единственное, что держало меня на плаву.

Когда уйдет страдание, останется только любовь.

Настоящее небо нависло над нашими головами огромным куполом, и театральные зеркала с их мерцающими сценическими огнями показались нелепыми - жалкая человеческая попытка подражания Богу.

— Думаю, мой запасной вариант – экзистенциальный кризис.

Относитесь к девушке как к шлюхе, и она начнёт вести себя соответственно.

- Ты был убедительным злодеем. Кто бы мог представить, что в тебе это есть?
Он подал плечами.
- Разве не у каждого это запрятно глубоко внутри?

They scowled at each other, and in a effort to lighten the mood I said, "I guess my other option is an existential crisis."
"Not so bad," Filippa said. "You can just play Hamlet."

It's like we're not really alive until then, and then everything just lights up and the bad stuff disappears and we don't want to be anywhere else.

“I think he was enamored with you because you were so enamored with him.”

How tremendous the agony of unmade decisions.

“Wherein I am false I am honest; not true, to be true,” I say.
“I thought they would have beaten that bullshit out of you in prison.”
“That bullshit is all that kept me going.” One thing I’m sure Colborne will never understand is that I need language to live, like food—lexemes and morphemes and morsels of meaning nourish me with the knowledge that, yes, there is a word for this. Someone else has felt it before.

к концу пьесы большинство главных героев погибает, но Рим по-прежнему стоит.

что важнее — то, что Цезаря убивают, или то, что его убивают близкие друзья?