Цитаты из книги Мое пост-имаго

— Эти люди, словно заядлые курители дурмана из Гари, не могут жить без своего наркотика. А их наркотик — это острота ощущений и жажда отнимать жизни. Помешанные на убийстве живых существ, привилегированные и пользующиеся одобрением в обществе, они возвращаются с охоты и все время проводят дома в ожидании следующей охоты.

Ко всему прочему дядюшка запретил миссис Трикк давать племяннику печенье; ел Джаспер строго по расписанию, и то лишь различные гадости вроде тушеной капусты с капустными котлетами, капустного супа, капустной каши и «Шу-флёрр» — так витиевато и подло называлось рагу из цветной капусты. Вскоре на капусту Джаспер уже глядел с ненавистью. Более жестоким дядюшка быть просто не мог…

Давно перевалило за полночь. Опустившаяся на город мгла пожрала его и переварила — вместе с мостами, фонарными столбами, крышами и дымоходами. Туман пытался проникнуть за закрытые ставни, забивался в трубы, полз в щели. Во всем Габене на улице сейчас не осталось ни единой живой души, и жители, будто пациенты психиатрической лечебницы, каждый со своими маниями и страхами, оказались заперты в своих квартирках, в своих головах. Но кое-где их заперли в «общих палатах»…

В дальнем конце вестибюля горела лампа. Висела она над открытыми дверями лифта, у которых бродил, не в силах найти себе места от беспокойства, толстый господин с неприкаянной, страдающей перееданием тенью. Наличие формы выдавало в нем департаментского служащего, а наличие трясущейся головы и рук — невротика.

Помимо часов, в вестибюле ничего не было. Такие места будто специально предназначены, чтобы люди чувствовали себя в них жалкими, крошечными, а еще больными — в воздухе здесь витало нечто неуловимо больничное…

Больница Странных Болезней…

Вероятно, в каждом городе есть такая лечебница. Где похожие на безумных ученых доктора только и делают, что ищут повод применить свои пилы да опробовать новые иглы и скальпели. Где черствые престарелые медсестры, вместо того чтобы помогать, будто бы питаются мучениями пациентов. Где больные, снующие вдоль обшарпанных стен, напоминают бескровных неприкаянных призраков.

Если бы мистера Келпи попросили классифицировать миссис Бренньяк согласно биологической систематике рангов, он бы охарактеризовал ее следующим образом: миссис Бренньяк являлась ярким представителем класса «занудных старух», принадлежала к семейству «вездесущих соседок» рода «любопытных особ» и вида «подглядывающих, подслушивающих и вечно ошивающихся поблизости личностей».

Обществу принадлежало большое зеленое здание пяти этажей, и в городе многие думали, что оно битком набито умными людьми. Натаниэль Френсис Доу придерживался иного мнения: он считал, что этот дом набит людьми, которые много знают, но много знать и быть умным — это далеко не одно и то же.

Она надеялась, что доктор категорически запретит, но на удивление он не был против, лишь добавил, что в принципе считает посещение школы бесполезной тратой времени, поскольку, по его словам, там не учат ничему полезному. Также он весьма критически отозвался о нелепой школьной форме.

Полицейские тумбы на перекрестках выглядели одинокими и покинутыми — констеблей распустили по домам; и сейчас вроде как было самое время для всяческой мерзости, что порой творится на га́бенских улочках, но различные грабители, убийцы, коварные заговорщики и им подобные малоприятные личности предпочли взять выходной. И то верно — кому захочется исчезнуть в тумане, раствориться в нем без следа?

Доктор Доу ненавидел зевак. И тех, кто просто зевает, и тех, кто праздно толпится, – для него они все были недоумками и бездельниками. Сам он никогда не зевал и не бездельничал. К тому же, по его мнению, чаще всего вместе людей собирало то, что явно не стоило того, чтобы глазеть на это даже поодиночке.

Сэр Крамароу хмурился так сильно, что казалось его брови вот-вот сжуют его глаза.

Ну, я и решил, что он украл где-то ребёнка, чтобы продать его или... не знаю, съесть. Вообще без понятия, зачем ещё нужны дети.

– Таинственное, – исправил Бикни. – Убийство не зловещее, а таинственное. Почти все убийства и так зловещие, а вот таинственными далеко не все бывают.

Он весь трясся, но при этом мог думать лишь о том, как не хочет умирать. Ведь он еще столько всего не попробовал, столько всего не узнал, он так мало прожил… Это нечестно! Несправедливо! Почему его кто-то должен есть? Они ведь не в джунглях Кейкута, а в цивилизованном городе, где люди не едят людей… И тут он вспомнил, что он не человек. И заплакал. Горько, жалобно заплакал.

— Я хочу… жить…

Это и есть ответ на тот ваш вопрос почему, доктор. Я не хочу это терять — мне нравится быть… являться человеком.