Белые тени

Всё напрасно. Эмили бросила на произвол судьбы и свою сестру, и своё творчество. А возможно, сделала им подарок: доверила их друг другу.

Лавиния открывает последний ящик. Лавина бумажных клочков рассыпается, словно сметённая невидимым ураганом. Куски разорванных конвертов, смятые уголки мешков из-под муки, лохмотья упаковок из-под сахара, куски обёрточной бумаги из бакалейной лавки, обрывки листов и даже фрагменты музыкальных партитур взлетают, будто стаи чаек. Всё это источает запахи корицы, шоколада, мыла и чёрного перца.

Будто мёртвые птицы, лежат личные дневники, которые Лавиния, не проглядев, бросает в огонь. Поднимается пламя, почти белое из-за слишком яркого света.

На столе в комнате Эмили спит глубоким сном перо, ему снятся недописанные слова или невидимые стихи, начертанные им в небе, когда оно было дикой казаркой. Перо знает о своём везении: ему удалось прожить две жизни.

Она перечитывает письма Эмили, словно стремится найти в них то, что упустила прежде. Напрасно: каждое из писем — прощание.

— Эмили никогда не выходит. Говорят, она вообще не переступает порога своей комнаты. Одевается всегда в белое, и летом, и зимой, а ещё она пишет стихи, о да… стихи.
Женщина замолчала, словно ей недоставало слов для описания красоты стихов этой самой Эмили, затем продолжила:
— Но она почти никому их не показывает. Нет, вы представляете себе? Зачем писать, если это должно оставаться тайной?

Её первое слово, произнесенное в год, было таким же, как у всех младенцев: мама. А вот второе, несколько дней спустя: книга.

Лавиния возвращается с кладбища и запирает за собой дверь. Её поглощает пустота. Дом недостаточно большой, чтобы вместить такое огромное горе.

Мейбел втайне догадывалась, что Эмили в последние годы жизни постепенно превращалась в собственную статую.

Ей не дашь больше тридцати пяти — смерть её омолодила.

Чтобы из соединить, нужна смерть.

Как бы то ни было, единственно верный вопрос, который никогда никто не задает, звучит так: что происходит, когда не дерево, а целые леса, немые леса, падают внутри нас самих? Когда огромные пласты нашей жизни обрушиваются, исчезают, отмирают, а на поверхности ничего — ни вскрика, ни ряби. Может, они роют такую глубокую яму, что она в конце концов поглотит нас, как черные дыры всасывают все, что оказывается в их досягаемости, подпитывая свое небытие даже светом звезд?

В слове «падение» видятся одновременно процесс (кто-то падает), явление (водопад — это падение воды) и понятие (грехопадение — нарушение первым человеком Божьей воли).

Они, эти призраки, живут не в доме, не на кладбище, они обитают в ней, и она берет их с собой повсюду, куда идет сама.

Изучив историю известных мест паломничества, однажды я пришла к очевидной мысли: гора Сен-Мишель, Саньяго де Компостела, Лурд или Лизьё — вовсе не конец пути, а середина. Предстоит еще дорога назад — домой или куда-нибудь еще, — хотя есть и другие возможности, такие разные: остаться там и сделаться монахом или так и продолжать идти до конца своих дней.

Мейбел хочет создать книгу как раз потому, что категорически не соглашается иметь одну-единственную жизнь. Ей необходимо верить, что возможны и другие жизни, сразу несколько одновременно, что нет необходимости делать выбор раз и навсегда, что каждый день и каждый час вновь и вновь дается множество возможностей.

Сразу пополудни косые солнечные лучи пронзают кроны деревьев во дворе, превращая в причудливый витраж немногие оставшиеся на ветках листья. Лавиния думает, что стихи ее умершей сестры тоже не что иное, как пронзенные светом листья.

Боль сделала её слишком хрупкой для любых прикосновений.