Белые тени

Книги - знак смерти, как маяк, предупреждающий о рифе. И в том, и в другом случая это свет, без которого хотелось бы обойтись.

Истинное странствие начинается в первый день возвращения.

Мейбел понимает то, что Хиггинсон категорически не желает видеть: Эмили писала лишь половину стихотворения, а другая половина принадлежит тому, кто читает, его голос отзывается на её голос. И чтобы получилось цельное стихотворение, необходимы оба голоса, живой и мёртвый.

Может, единственная возможность прожить сто жизней, не разлетевшись на мелкие осколки, — это прожить их в ста разных текстах. Одна жизнь на стихотворение.

— Что ты хочешь делать, когда вырастешь?
— Я бы хотела объехать все страны на свете. И звёзды тоже. А вы? <…>
— Ты ведь знаешь, я уже выросла.
— А быть большой — это значит ничего не хотеть?

Сьюзен была недовольна. Никакое похвальное слово не воздаст должное Эмили, наверное, у пчёл или дроздов получилось бы лучше, а ещё лучше — написать этот некролог бледными чернилами облаков. Или просто оставить в газете пустую страницу.

Однажды Эмили написала ей, что ноябрь — это Норвегия года. Именно в этом месяце, сером, ледяном, ни осень, ни зима, навеки ушел Гилберт, ему только-только исполнилось восемь.
Отныне Сьюзен живет в Норвегии.

Дрожащими руками она достаёт из ящика всё то, о чём только что говорила: стопки писем, картонки с приклеенными на них засушенными цветами и образцами растений, названия которых выведены внизу листа заостренным почерком Эмили. Сьюзен перелистывает страницы, и цветы на них таинственным образом кажутся живыми.
— Это тоже поэзия. Это всё — Эмили.

Похоже, Сьюзен догадывается: золовка что-то от неё скрывает. Она пытается узнать правду по выражению её лица, но Лавиния опускает глаза.
— Может, чаю? — спрашивает она.
— Нет.
Сьюзен не из тех, кто считает, будто чай — лекарство от всего на свете. Пусть лучше ей предложат чашку опиума, чашку цикуты, чашку кокаина.

Свет, заливающий поле, пока она идёт к дому, такой же золотистый и плотный, как её абрикосовая карамель; солнце — зрелый плод.

— Иногда, — произносит она, отмеривая щепотку листьев, чтобы положить в чайник, — прилагаешь столько усилий, чтобы починить какую-нибудь вещь, а проще было бы её сломать и всё.

Когда она родилась, феи склонились над колыбелью, осыпая её всевозможными дарами: она получила красивые черты лица, живость ума, сообразительность и находчивость, чистый голос и пальцы, способные живо пробегать по клавишам, любознательность, веру в свои силы, бархатный взгляд, сводящий мужчин с ума, тонкую талию и лёгкую походку — всё, что позволяет блистать в свете и скучать в одиночестве, а ещё — дыру в груди, которую нечем было заполнить.

Наконец, как-то утром, когда они обе сидят в гостиной Эвергринса, Сьюзен признается:
— У меня не получается.
— Что не получается? — спрашивает Лавиния.
— Ничего.
Она обводит рукой всё, что её окружает: гостиную с роялем, книгами, весь дом, сад, что обступает всё это: и её, и гостиную, и дом, потом город, расстилающийся вокруг, мир за его пределами, — всё напрасно, эксцентрические круги пустоты расходятся всё дальше и дальше.

Она смутно подозревала, что некоторые люди утром придумывают сны, чтобы казаться более интересными.

Ей приходится сдерживать себя, а то она хранила бы и сгоревшие спички, сожалея о том, что их нельзя зажечь дважды.

Она трудится с упорством безумного архивариуса над книгой своей жизни, произведением, которое не хочется завершать.

— Она попросила меня помочь подготовить издание.
Сьюзен ожидает возражений, вопросов, даже насмешек, но он просто спрашивает, весьма удивленный:
— Правда? Почему тебя?
Это сказано спокойно и беззлобно, без всякой задней мысли, в его вопросе лишь искреннее непонимание. И это непонимание — неужели кто-то выбрал её, её, для выполнения столь важной задачи, это неверие в её силы, в то, что кто-то мог оказать ей доверие, — ранит её сердце так сильно, что она даже представить не могла такой боли.