Белые тени

Книги - знак смерти, как маяк, предупреждающий о рифе. И в том, и в другом случая это свет, без которого хотелось бы обойтись.

Истинное странствие начинается в первый день возвращения.

Может, единственная возможность прожить сто жизней, не разлетевшись на мелкие осколки, — это прожить их в ста разных текстах. Одна жизнь на стихотворение.

— Что ты хочешь делать, когда вырастешь?
— Я бы хотела объехать все страны на свете. И звёзды тоже. А вы? <…>
— Ты ведь знаешь, я уже выросла.
— А быть большой — это значит ничего не хотеть?

Мейбел понимает то, что Хиггинсон категорически не желает видеть: Эмили писала лишь половину стихотворения, а другая половина принадлежит тому, кто читает, его голос отзывается на её голос. И чтобы получилось цельное стихотворение, необходимы оба голоса, живой и мёртвый.

Дрожащими руками она достаёт из ящика всё то, о чём только что говорила: стопки писем, картонки с приклеенными на них засушенными цветами и образцами растений, названия которых выведены внизу листа заостренным почерком Эмили. Сьюзен перелистывает страницы, и цветы на них таинственным образом кажутся живыми.
— Это тоже поэзия. Это всё — Эмили.

Похоже, Сьюзен догадывается: золовка что-то от неё скрывает. Она пытается узнать правду по выражению её лица, но Лавиния опускает глаза.
— Может, чаю? — спрашивает она.
— Нет.
Сьюзен не из тех, кто считает, будто чай — лекарство от всего на свете. Пусть лучше ей предложат чашку опиума, чашку цикуты, чашку кокаина.

Свет, заливающий поле, пока она идёт к дому, такой же золотистый и плотный, как её абрикосовая карамель; солнце — зрелый плод.

— Иногда, — произносит она, отмеривая щепотку листьев, чтобы положить в чайник, — прилагаешь столько усилий, чтобы починить какую-нибудь вещь, а проще было бы её сломать и всё.