Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение

Книга оказалась немного более антропологической чем я ожидала. Честно говоря, поначалу буквально через нее продиралась, потому что слишком уж много теоретической и методологической проблематики, а вот "земной" конкретики, наоборот, маловато. Потом "рамка" в голове устаканилась и дело пошло веселее, хотя я все еще считаю что надо было бы позвать в соавторы этнографа или историка - тогда довольных читателей было бы точно больше: потому что процент исторического контекста был бы выше, а стиль, возможно, стал бы менее академическим. Но предположим что кто-то захочет продолжить изыскания, имея ввиду предложенный автором чрезвычайно продуктивный тезис о том что человек эпохи позднего социализма одновременно вполне осознавал себя ее частью и зачастую весьма позитивно воспринимал очень многие ее проявления, а с другой стороны столь же зачастую не придерживался тех идеологических и моральных норм, которые предлагала ему политическая система

.

Тезис этот подкупает с одной стороны тем что принадлежит исследователю "внутри системы", который вполне убедительно доказывает что "классическая" теория либерального общества здесь не работает, а точнее работает некорректно. А с другой - он опирается в основном на "языковой материал" того самого "последнего советского поколения" и потому страдает определенной уязвимостью. Вот тут и пригодился бы напарник-историк:)

Но в целом книгу оцениваю скорее положительно, как повод задуматься и поговорить об этом с родителями, которые родились в 1960-е, и сравнить их восприятиес позицией автора.

• Вот скажи, Вера, какая у тебя в жизни цель?
• А цель, Сереженька, у нас общая - Коммунизм!

Мой большой опыт книжного рецензирования говорит, что бывают темы резонансные бывают такие, которые большинство оставляют равнодушным, но если это нонфикшн о позднесоветском периоде, то отклик будет. Ругать автора рецензии наравне с автором книги, станут как сторонники Союза, так и его ненавистники. Книг люди не читают, но всякий, живший в те времена, видит себя по ним специалистом. Потому поясню: труд Алексея Юрчака и прочла и рассказываю о нем не в поиске сомнительной популярности, а из потребности разобраться в дне сегодняшнем

Немного об авторе. Доктор философии по культурной и лингвистической антропологии, профессор Калифорнийского университета, родился и вырос в Ленинграде, по первому образованию физик, был менеджером группе АВИО (может быть кто-то вспомнит такую, я нет). Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation написал и опубликовал в 2005. Русский вариант не совсем та книга, которую писал первоначально, "Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение" - авторский, в значительной мере отредактированный перевод, который вышел в 2015.

Книга толстая, но если захотите прочесть, пусть это вас не пугает. Написана хорошо, язык не запредельно сложный, богато иллюстрирована, примерно шестую часть объема в конце занимает библиография. О чем? Сильно упрощая, о том, что сводить феномен позднесоветского периода к бинарной оппозиции "конформисты-нонконформисты", "совки - диссиденты" так же неверно, как считать всех советских людей благонамеренными или приписывать всем бунтарство.

Ни та, ни другая, ни третья оценка неверны. Как истовых апологетов системы, так и борцов с ней в чистом виде было исчезающе мало, основную часть общности советских людей составляли те, кто верил в фундаментальные ценности социализма, хотя к возможности построения коммунизма на этом базисе относился скептически. Кто понимал что "условно сегодняшняя" система взаимоотношений серьезно отошла от заявленных идеалов, но не имел ресурсов и желания бороться, по мере возможностей приспосабливаясь.

Почему не боролись, если видели, что все не так, как надо? Потому что живущим внутри системы она казалась незыблемой, а перспектива восстать на нее уровнем эффективности представлялась соотносимой с протестами против смены времен года или законов физики. Так есть, так будет всегда, мы не можем изменить реальность, данную в ощущениях, но можем расположиться внутри нее максимально комфортно в соответствии со своим пониманием уюта. И как ни странно, ригидная советская система предоставляла такую возможность почти каждому. Мало реальной общей свободы, но огромное количество ниш и отнорочков, куда можно было забиться и существовать практически вне идеологического контекста.

То есть, если ты карьерист - дорога тебе в пионерские, комсомольские активисты, потом в партию. Будь готов к тому, что огромное количество времени и энергии придется отдать рутинной работе, но возможно удастся сделать и что-то творческое, полезное для школы, института, района, а должностные привилегии во многом компенсируют затраты. Если интересуешься наукой или творчеством - есть кружки, студии, клубы, где найдешь единомышленников. Не хочешь растрачивать себя на ерунду социальных ритуалов, но готов мириться с низким статусом - для тебя вненаходимость.

Феномену вненаходимости в книге уделено достаточно серьезное внимание и вряд ли ошибусь, предположив, что сегодня большинство соотечественников вернулось к образу мыслей и действий, описанных этим состоянием. По возможности минимизировать контакты с идеологией, в ситуациях необходимости выказать формальное одобрение, делать это с той степенью энтузиазма. которая предусмотрена регламентом, и продолжать возделывать свою делянку,по возможности расшатывая систему изнутри.

В книге много вещей, о которых так бегом не расскажешь. Замечательно интересно про дискурс, который формировался в раннесоветский период, когда у социума была фигура, которой он делегировал высказывать решающее мнение по всем вопросам. Я о Сталине и его правках к статьям БСЭ. И как потом те же словесные формулировки без изменений тридцать лет кочевали по всем официальным документам, заменив ритуальным бормотанием реальный идеологический метадискурс. Это замечательно интересный аспект антропогенной психолингвистики.

Но для меня сейчас важнее вненаходимость, которая помогла сориентироваться и найти ответы на вопросы, внезапно ставшие актуальными.

Алексей Юрчак приводит в своей работе цитату из романа Пелевина «Generation „П“.

И эта цитата как нельзя лучше передает то, что чувствовала я, читая эту книгу. Я даже какое-то время барахталась, пытаясь найти способы вникнуть хотя бы настолько, чтобы написать хоть что-то. Хотела цитировать жизненные примеры, который приводит в своей книге Алексей. Такие например, как любимый многими фильм “Ирония судьбы”. Всегда удивлялась, как можно перепутать квартиру. Юрчак объяснил - легко. Потому что все в Советском Союзе строилось по образцу. Включая названия улиц и мебель. Но дальше с цитированием не пошло. После Иронии Судьбы глаз не за что не зацепился.

Поэтому, дамы и господа, частушки.

Я частушки сочинила,
Хорошо ли плохо ли,
А теперь я вас прошу,

Но ничего не кончилось. СССР не кончился, он все еще здесь, в модифицированной версии. Две трети (65%) населения современной России родились, а 37% сформировались в СССР и продолжают нести его в своем сознании. Нами управляют люди этой формации. И не могло всё просто исчезнуть по мановению волшебной палочки.

Автор описывает, казалось бы, прикрепленные к прошлому процессы и практики, давая им термины вроде «вненаходимость», — на самом деле эти процессы продолжаются. Все перечисленные шаблоны на своих местах.

Никуда не делись бюрократический язык, канцелярит и воспроизводимая в СМИ риторика.

Никуда не делся фантом счастливой жизни, только он сместился от заграницы или светлого будущего к светлому прошлому. Прежде чем в 70-х годах появился воображаемый Запад, в 20–30-х у советских людей был воображаемый коммунизм, а теперь народился воображаемый СССР — новый миф о золотом советском веке.

Никуда не делся феномен общения, который так многие с теплом вспоминают и ценят до сих пор, — угасший было в бесчеловечных 90-х, он воскрес: посиделки на кухнях заменились соцсетями.

Никуда не делись субкультуры — походники, барды и т.д., их стало только больше, как и возможностей уходить в избранную параллельную реальность и комфортно там обитать, соблюдая баланс работы и личной жизни. Ролевики и реконструкторы, спортивные, музыкальные, сетевые сообщества. Вместо котельных — компьютер.

Никуда не делся принцип формирования среды «своих», кому можно доверять и на кого опираться.

Автор подсветил точные схемы существования общества, более универсальные, чем показано в книге, жизнеспособные, продолжающие работать. Можно смело писать об этом второй том — о постсоветской эпохе как составной части советской.

На работе краем уха услышала разговор, в котором приехавший из Америки лектор упомянул термин "гипернормализация". В силу специфики работы, я подумала, что это термин из баз данных, но я, к своему великому стыду, такого не знаю. И каково же было моё удивление, когда оказалось, что к базам данных термин отношения не имеет, а вот он изобретён Алексеем Юрчаком для описания того, что происходило со строем в СССР. (Ну, честно говоря, лектор, скорее всего, говорил таки о базах данных, просто изобрёл термин "на лету".)
Книга вызвала полнейший восторг. Хотя первые две главы шли с трудом. Они какие-то слишком нагруженные теорией: упоминаются множество философов и социологов, термины из соответствующих наук, и сам язык этих глав слишком профессионально ориентированный. Я уже даже настроилась, что книгу научпопом назвать не удастся, продраться через неё мне будет сложно. Но к счастью, после этого автор переходит на более простой человеческий язык, рассказывать начинает о более понятных вещах, и всё сразу становится ясненько. Более того, автор, по-моему в очень американской традиции, кругами повторяет одно и то же разными словами, так что в конце-концов все те сложности, через которые приходилось продираться в начале, оказываются тщательно разжёванными на примерах позже.
Мне очень понравился анализ всей системы и поведения отдельных людей, проведённый автором. Казалось бы, после Сталина не было никакой сильной личности, на которой бы держалась система, однако же целая страна продолжала тянуть лямку, все продолжали ревностно рваться в коммунизм, не веря искренне ни в один из лозунгов. Что же двигало всем этим? Автор разъясняет, что система двигала сама себя. Она вошла в идеальный баланс, когда значения лозунгов уже ничего не значили, а значило только постоянное воспроизводство "правильной" формы.
Но, конечно, те главы, которые больше посвящены синтезу - т.е. рассмотрению примеров для того, чтобы объяснить, что происходит. Прежде всего, автор нашёл совершенно потрясающих людей, в жизнь которых нам дозволено заглянуть одним глазком. К примеру, секретарь партийного комитета в НИИ Андрей, который в свободное время увлекается рок-музыкой. А какой потрясающий человек якутский подросток Алексей! Он рассуждает о философии и математике, при этом одновременно искренне проникается идеями коммунизма и тонко чувствует музыку. Просто по-человечески интересные персонажи.
Из книги я узнала о существовании некрореалистов и прочих сообществ позднего СССР. Автор вскользь напоминает, как популярны были стишки с детскими персонажами и чудовищным содержанием - и правда они были так популярны, а теперь совсем забылись. Ну чисто даже для общего развития достаточно много нового.
Но самый дикий восторг вызвало описание "пустых форм" воображаемого Запада. Я пошла в первый класс через пару недель после Августовского путча, так что по мнению автора книги я к последнему советскому поколению не принадлежу. Однако, в силу тотальной разрухи в стране, а также провинциальности моего города, невозможности куда-либо путешествовать и т.п. причин, всё то же самое применимо к моему опыту. Как все ходили с пакетами с логотипами. Помню, как долго я носила в школу красный пакет, долженствующий рекламировать сигареты "Kent", и это было очень круто в моём личном понимании. А как я доставала родителей, чтобы мне покупали "брендовую" одежду, чтобы отличаться от сверстников, одевавшихся в одинаковую одежду, завезённую тысячными партиями на рынки города из Китая и Турции. Когда-то это было чем-то обыденным, а теперь про это пишут книги, серьёзно рассматривая наши нелепости как историческое явление, требующее не менее тщательного изучения, чем великие географические открытия или крестовые походы.
Уже потом обнаружила, что Галина Юзефович писала отзыв об этой книге. Я внимательно прочитала её Рыбу-лоцмана и отметила те книги, которые меня заинтересовали. Эта книга в её описании меня не заинтересовала ни капельки. Почему-то она может достаточно скучную книгу представить интригующе, а отзыв на эту она написала как будто "для галочки". Интересно, почему Галина так скупа на слова? Возможно, существует миллион ещё более прекрасных книг об эпохе, столь же подробно и интересно рассказывающие и анализирующие эпоху, а я и не в курсе?

В книге исследуется молодость последнего советского поколения, т.е. тех, кто родился в 60-70 года XX века с позиций культурологии и социальной антропологии. Автор в своем исследовании опирается на интервью взятые в 90-е годы, предоставленные ему письма, а также на воспоминания известных людей.
В книге изображена картина общество, где живая, реальная жизнь, сильно оторвалась от застывшего и окаменевшего идеологического фундамента. В первых главах автор разбирает описывает ритуализацию политической стороны жизни, создание особого языка на котором пишутся передовицы и на котором выступают ораторы. В дальнейших главах он вводит понятие вненаходимости и разбирает как различные группы молодежи старались жить в этой зоне вненаходимости. Любопытны рассуждения о воображаемом Западе.
Книга любопытна своими жизненными примерами из интервью и переписки, но каких-то глубоких выводов не содержит.

Читать, включив старые альбомы Аквариума

Первое впечатление от книги ужасное. Как будто автор забыл закрыть кран (или даже преднамеренно этого не сделал), и льёт воду без счёту. Почти каждая фраза повторяется в тексте два-три раза, причём идёт друг за другом, как будто читатель настолько туп, что не поймёт даже после пятидесятого повтора. Меня сразу же сразили наповал фразой «как "приспособленчество" и "конформизм"», учитывая тот факт, что конформизм и значит "приспособленчество". И так на протяжении всего текста. Посчитайте количество упоминаний слова «парадокс»...
От главы к главе мой мозг оказался просто не в состоянии сосредоточиться на смысле текста, а занимался более интересным делом: всё время считал. Например, сколько раз за страницу упоминается «констатирующая» и «перформативная» составляющая. Ну то есть буквально на один абзац (включая название) – 6 повторов одного, 6 другого и 3 раза слово «вариант». О каком смысле тут может идти речь, если с каждым новым повтором мне всё больше казалось, что это какой-то претенциозный фарс. И на второй такой странице я уже заходилась в истеричном хохоте. Вот анализ одного абзаца:

А вы сможете сосредоточиться на смысле, читая такой текст?
Ладно, осилив худо-бедно первую часть, я перешла ко второй. Спасибо за пересказ к/ф «Ирония судьбы, или С легким паром» (этот фильм старше моей мамы, так что я его не смотрела). Здесь автор пытается аргументировать выдвинутую ранее гипотезу, противопоставляя своё мнение примерам Оруэла и Эпштейна, считавших наличие прямой зависимости формирования смыслов от контроля языка, а при дополнении его формами ритуальными и визуальными элементами рождающую возможность завладеть массовым сознанием. Потому что ленивый массовый мозг не хочет думать, он с лёгкостью передаёт себя в руки того, кто подумает за него. Об этом можно почитать Хосе Ортега-и-Гассет - Восстание масс или Тод Штрассер - Волна .

Октябрята ОрлятаПионеры Первые Комсомольцы – так выглядит идеология красного знамени советского союза. «Обычно эти люди быстро усваивали, что при точном воспроизводстве формальной стороны авторитетного дискурса и идеологических ритуалов у них появлялась возможность заниматься не только «чисто идеологическими мероприятиями», но и «осмысленной деятельностью».

С одной стороны мне понятно стремление автора этой монографии представить иной взгляд на сложившуюся традицию показывать советское время, как период тоталитарного подчинения системе, представив, что на самом деле именно эта утилитарность и ритуализированность сделала возможным выход из этой системы. Но методы, какими достигается результат... Я просто ору с этих ниагарских водопадов, льющихся как из рога изобилия из под пера автора. Он не только написал эту книгу на английском языке, он ещё умудрился переписать (= написать её заново), во время попытки перевода. Как же надо любить своё детище, не будучи при этом Набоковым?

Признаюсь, я не ожидала от этой работы лингвистического анализа, и пожалуй добавлю за это дополнительный балл к оценке.

Читая эти строчки спустя век после их написания, осознаёшь, что постоянная борьба с феминитивами и заимствованиями связана с попытками перекроить действительность (обратите внимание на главу, где описывается Сталин, взявший на себя функцию редактора всея совета). Юрчак говорит о том, что такая унификация привела к проблеме создания нового – раз за разом все цитировали авторитетные источники, перестав создавать что-то своё. И мы действительно видим последствия – если обращаться к источникам советского времени, то на каждой странице будут ссылки на работы Ленина, Сталина или Маркса, с их обязательным цитированием. Сейчас я бы пометила это всё как спам. Совершенно непонятно зачем мне эти цитаты в статье про романтизм Гофмана.

Приступая к третьей главе, я задумалась о частотности упоминания в этом месяце В. Пелевина в окружающем меня информационном поле. Конечно это связано с выходом очередной его книги, но так же его способностью фиксировать в романах важнейшие маркеры эпохи. Вот и Юрчак выделил роман «Generation П» за ироничное описание результата перформативного сдвига советского дискурса. «Напомним, что перформативный сдвиг заключался в том, что важность перформативной составляющей смысла идеологических высказываний постепенно нарастала, а констатирующей составляющей уменьшалась. Всем важнее было, как ты говоришь, а не что ты говоришь».

На примере Андрея, Маши и других персонажей, унифицированных, безфамильных, Юрчак показывает как меняется личность при включении в систему с чёткими правилами, и как страх «Быть не таким как все» лишает индивидуальности. А Ленин всё ещё с нами. Полистайте фотографии Дмитрия Маркова.

Тем не менее Юрчак продолжает меня удивлять. Шапочно пробежавшись по «активистам» и «диссидентам», он начинает свою четвёртую главу с цитат эмигрантов: Бродского и Довлатова. Мне даже захотелось вновь обратиться к их текстам, очень люблю Нобелевскую лекцию Иосифа Бродского. Таким образом он подводит нас, его читателей. к анализу существования «вне системы» при этом находясь в ней. Клубы, кафе, неформалы. Музыка и коллекционирование западных артефактов, и снова контроль языка:

И как же я обрадовалась, когда это наконец-то закончилось!

Границы ключ переломлен пополам
А наш батюшка Ленин совсем усоп
Он разложился на плесень и на липовый мёд
А перестройка всё идёт и идёт по плану
И вся грязь превратилась в голый лёд

Книга интересная и дискуссионная, однако, читать её невероятно сложно. Автор, по какой-то непонятной мне причине, избрал очень сложный способ донесения своих идей до читателей.

Книга дискуссионная, в том смысле, что позиция автора не является в достаточной степени аргументированной, ибо основывается на мнении (интервью) людей живших во времена существования СССР. Поэтому можно говорить не о политологическом анализе ситуации, а об интересном мнении/видении автора, базирующемся на небольшой выборке респондентов. Лично мне не хватило более веских аргументов, которые основывались на чём-то большем, нежели мнении десятка людей из СССР 70-80-х годов. Так же в книге отсутствуют ссылки на других учёных, книги, статьи, мнений зарубежных дипломатов, политиков и пр. Тут у нас имеется довольно узкий срез общества, который и срезом назвать нельзя. Возможно, автор и ссылается на что-то более существенное при обсуждении своей позиции, но из-за сложности текста и излишней словоохотливости автора, я этого не увидел. Именно поэтому я так сильно акцентирую на том, что книга получилась необоснованно сложной и словоохотливой.

Так о чём же пишет автор? Главный посыл автора заключается в том, что основу идеологии заложил Сталин, и только он вносил поправки и трактовки. В советском союзе только Сталин мог вносить существенные изменения в идеологическую составляющую Советского Союза, а не парламент, депутаты или бюрократия. Благодаря репрессиям 1937 года никто не мог и помыслить, чтобы предложить хоть какие-то изменения в идеологическую составляющую. По существу, это стало неписанным законом, табу. Вследствие этого идеология в СССР стала постепенно затвердевать, т.е. идеология стала не гибкой, как того требует любое общество, базируясь на изменяющихся обстоятельствах (к примеру, политика должна стать более «зелёной» или более социальной, как это имело место на Западе), а застывшей. Но даже после смерти Сталина никто не решался вносить какие-либо существенные изменения в идеологическую составляющую Советского Союза. Все граждане СССР делали и писали то, что было написано ещё Лениным и Сталиным, не зависимо от изменившихся обстоятельств. Как мы знаем на примере любой организации, заниматься проведением организационных изменений не любит никто, да и инициатива часто бывает наказуема. Поэтому организации часто работают так, как было принято ещё со времён основателя. Проведение реформ всегда опасно, ибо это грозит обрушением всей структуры. Возможно, поэтому советскую идеологическую составляющую никто не хотел и не пытался изменять ни на одном из её многочисленных этажей (как пишет автор, учитель раскритиковал рисунок ребёнка, ибо ребёнок нарисовал Ленина, отойдя от канонов его (Ленина) изображения). Как многочисленные копии статуи Ленина, она повторялась из поколения в поколение, сохраняясь неизменной. К чему это, по мнению автора, вело?

Всё это вело к максимально формальному и даже бездумному (в прямом смысле этого слова) подходу. Автор приводит множество примеров и можно найти в книге множество интересных абзацев, в которых он довольно интересно это описывает, но я приведу лишь такое. Автор пишет следующее: «Отношение вненаходимости к идеологическим высказываниям и символам системы неверно приравнивать к аполитичности, апатии или уходу в личную жизнь. <…> Но принятие это было чисто перформативным, ритуальным – оно производилось на уровне воспроизводства формы символов и высказываний, при почти полном игнорировании их констатирующего смысла». Как пишет далее автор, в итоге это подтачивало государство и в какой-то момент могло обрушить всю систему (что и произошло в 1991 году). Люди просто переставали серьёзно относиться к идеологической составляющей Советского Союза, а возможно даже в подсознании считали всё это большой ошибкой или недоразумением. Жизнь советского человека, если он не работал на ВПК, была довольно тяжелой. Да, он не мог сравнить её с жизнью на Западе, но партия же обещала коммунистический рай, а вместо этого шла непрекращающаяся война (как пел БГ, «Ведем войну уже семьдесят лет,/ Нас учили, что жизнь - это бой,). Т.е. проблемы накапливались, свет в конце туннеля не проглядывался, а вера в то, что советский человек живёт при лучшем режиме, потихоньку угасала.

Однако с другой стороны, как утверждает автор, отношения советского человека с политической системой СССР, всё же не были враждебными, диссидентскими. Автор утверждает, что многие люди искренне верили в коммунизм как таковой (что его можно построить), Ленину и его идеям и пр. Как пишет автор, «Тех, кого Бродский назвал «здоровым большинством» - то есть большинство советских граждан, - в наших примерах мы назвали (и они называли друг друга) «нормальными людьми» и «своими». Именно этим людям желание разоблачить «официальную ложь» было незнакомо не потому, что они верили в буквальный смысл официальной пропаганды, а потому, что они не воспринимали её ни как правду, ни как ложь». Кстати, не это ли происходит с гражданами России сегодня?

Как пишет автор, в комнате советского гражданина была вполне обычной картина, когда на одной полке стоял бюст Ленина и фотография (или висел плакат) The Beatles. Советский человек мог сходить с ума от Западной музыки, ходить в американских джинсах и при этом искренне верить в истинность коммунизма. Другими словами, люди как бы принимали часть коммунистической идеологии, могли её защищать, возможно, даже утверждать что в чём-то Западный мир не прав, но при этом делать всё возможное, чтобы достать Западные товары. Не это ли мы наблюдаем в нынешней России, когда люди одновременно говорят о патриотизме, о величии России и о невидимой войне против России, которую ведёт Запад, но в то же самое время делают всё возможное, чтобы продолжать наслаждаться товарами, созданными на Западе? Люди продолжают ездить на европейских и американских автомобилях, покупают Западную технику, Западные лекарства и даже отдыхать предпочитают не в окрестностях китайских гор, а на том же самом Западе. Да и недвижимость покупают там же. При этом продолжая видеть в Западе не союзника, а врага. Такая шизофрения кажется удивительной, однако как показывает автор этой книги, такая шизофрения общества появилась не сегодня, а она возникла ещё во времена СССР. И это при том, что люди прекрасно осознавали всю бессмысленность непрекращающихся демонстраций (на 1 мая, к примеру), партийных собраний, организаций типа ВЛКСМ и Пионерии, однотипных статей в «Правде» и так далее. Получается, идея хорошая, но реализуют её вредители и бюрократы, интересующиеся только собственным благом.

В связи с этим, как утверждает автор, большинство граждан рассматривало бунт против системы как явление нездоровое или, как обозначает это автор, «как проявление моральных или психических отклонений». Это относилось к любой деятельности, в которой были хотя бы ростки диссидентства. Другими словами, люди считали, что единственной «нормальной» деятельностью было принятий правил игры, а не бунт, попытка изменить что-либо. Уж не тут ли мы находим и нынешнюю веру уже российских граждан, что «ничего изменить нельзя» и что любой, кто попробует изменить что-либо в стране, будет раздавлен катком репрессий, а следовательно, только безумец будет выступать против российских властей? Покорное принятие судьбы. Если велено умереть, значит так суждено. Что, разумеется, полностью противоречит тому, что мы видим на том же Западе, когда многотысячные (даже миллионные, как это было во время избрания Трампа) демонстрации, митинги, шествия, которые могут изменить политику властей (не всегда и не сразу, но могут). В этом - ключевое различие обществ, а не в том, где коррупции больше, а где меньше и где демократии больше, а где меньше. Понимание гражданами Западного мира пришло с началом реформации, когда, помимо прочего, вместо идеи «Христос явился чтобы нас спасти» (т.е. через его жертву происходит спасение), появилась идея, что «Спасение возможно только через индивидуальные действиями, т.е. через свой диалог с Богом» (напрямую, без посредников и интерпретаторов в лице церкви). Это радикальное изменение во взгляде западного христианского мира стало началом рождения демократии и либерализма. Не Навальный, не Саакашвили и не Зеленский, должны спасти тот или иной народ, а сам народ в лице индивидуального гражданина начинает спасть себя и через индивидуальное спасение происходит спасение всего общества, всей страны. Советские граждане, это всё ещё не поняли. Именно поэтому мы видим такой дуализм, который описывает автор, когда в голове советского, а ныне и российского, гражданина существует две реальности – «самое ценное/качественное производят на Западе (хотим жить как на Западе)» и «Запад является главной угрозой». Можно добавить и третий тезис – придёт мессия и нас спасёт (т.е. построит демократию, поборет коррупцию, поднимет с колен). Разумеется, никто не придёт.

Меня очень занимает вопрос, чем бывает обусловлен интерес человека к конкретной исторической эпохе, притом не к той, в которой он в данный момент проживает, а к какой-либо иной, отдалённой во времени. Так, я не могу разобраться до конца, чем объясняется мой интерес к советской эпохе и особенно к повседневности рядовых граждан в те времена.

Я родилась за год до распада Советского союза, то есть в сознательном возрасте в СССР не жила. В моей семье никто никогда не превозносил Ленина, партию и всё такое, не причитал, что раньше было лучше, но и не ругал систему, даже особенно не вспоминали прожитую жизнь. Было - и было. И прошло. Я же, сколько себя помню, постоянно мучила вопросами взрослых: маму - как одевались в школе, во что играли с друзьями, что делали на комсомольских слётах; бабушку - как жили в войну в сибирской деревне, а затем в конце 40-х в общежитии университета, как бабушка встретила дедушку, как на последнем курсе родилась моя тётя и бабушка за ней ухаживала и готовилась к сессии.. Разнообразные "мелочи жизни" ужасно меня интересовали, я буквально ничего с этим поделать не могла.

Я до сих пор люблю послушать представителей старшего поколения и почитать мемуары разных людей о жизни в Советском союзе в разные периоды времени начиная с 1920-х. Несколько лет назад я неожиданно открыла для себя жанр истории повседневности, в том числе советской повседневности, и с тех пор сохраняю себе разные книжные списки и стараюсь по мере возможности читать книги оттуда, перемежая их разнообразными воспоминаниями, мемуарами, художественной и иной литературой о жизни в СССР. Вот и книгу Юрчака я прочла на волне этого интереса к советской повседневности.

Книга удивила меня. Удивила очень серьёзным и глубоким подходом к рассматриваемой теме: позднесоветское поколение людей (под ними автор понимает тех, чей сознательный возраст пришёлся на последние годы существования СССР), их жизнь, взаимоотношения с идеологическим дискурсом; развитие и трансформация этого самого дискурса, парадоксы существования Союза ССР как одновременно стойкой, незыблемой и нерушимой и хрупкой, готовой в короткое время разрушиться безвозвратно системы. Автор пишет не только очень увлекательно, но и подробно, аргументированно, чётко излагает факты, подчёркивающие его точку зрения. Книга очень интересна также терминологически: её вполне можно читать "неподготовленному" в культурологическом плане человеку, то есть не имеющему какого-либо специального образования в этой сфере, однако небезынтересные термины, отсылающие к истории культуры, философии и лингвистике, в книге есть, и чтение становится в какой-то степени и познавательным.

На меня произвел впечатление авторский постулат о том, что некорректно рассматривать отношение проживающих в Советской России граждан к своей стране в типичном бинарном ключе: либо как безусловную поддержку идей, распространяемых на государственном уровне, и внутреннее принятие их, согласие с ними, либо как отрицание этих ценностей и борьбу с ними. Такой вроде бы простой вывод, что двумя этими крайностями всё многообразие отношений человека и системы не исчерпывается, - а вот поди ты, перебираю я навскидку многочисленные прочитанные произведения и понимаю, что отношение героев их к государственной политике и идеологии чаще всего подаётся именно в том или ином ключе, как безусловное согласие и принятие или же как отрицание и противодействие (или страдание от невозможности противодействия). Автор очень справедливо, на мой взгляд, рассуждает о том, что всё многообразие отношений не вписывается в устаревшую бинарную модель, которой часто придерживаются в том числе исследователи этой темы.

Очень интересна также, на мой взгляд, описанная автором исследования позиция "вненаходимости", в которой находилось, по его мнению, большое число советских граждан по отношению к официальному дискурсу. Вненаходимость эта определялась принятием людьми "правил игры" идеологического дискурса на уровне формы - то есть участие в каких-либо ритуалах, соблюдение неписаных правил, - и наделение их в то же время иным, зачастую совершенно не буквальным смыслом, а то и вовсе ненаделение никаким. Так, Юрчак приводит в пример демонстрации в честь 1 мая и 7 ноября: большинство людей знали, что ходить на такие демонстрации нужно, однако шли туда не потому и не затем, чтоб проникнуться всем вместе идеями и значением праздников, а чтобы хорошо и весело провести время с близкими и друзьями. В общем и целом предложенное автором понятие "вненаходимости" объясняет, пожалуй, отношение людей, живших в СССР, к коммунистической идеологии, их "взаимодействие" с системой. Помню, что после прочтения мною "Подстрочника" о жизни Лилианны Лунгиной у меня появилось ощущение, что в Советском союзе, если дело действительно обстояло так, как рассказывает известная советская переводчица, часто ощущалась некая "интеллектуальная духота", невозможность для честного, искреннего мыслящего человека нормального существования. Я высказала эту идею своим знакомым, людям, как раз по терминологии Юрчака относящимся к последнему советскому поколению, и была осмеяна, мне было сказано, что всё было совсем не так, что не нужно нагнетать и т.п. И тогда я была скорее шокирована таким несоответствием книги и жизни, а теперь я, кажется, понимаю, что имели в виду те мои знакомые. Возможно, дело именно в этой самой "вненаходимости", в которой пребывали люди, зная о существовании необходимых правил, ритуалов и процедур, выполнение которых в СССР было обязательно хотя бы для того, чтобы жить так, как удобно лично тебе, то есть достаточно было механического, на уровне формы воспроизводства этих правил для того, чтоб собственная жизнь шла "своим чередом" и наделялась интересными и нужными конкретному человеку смыслами, зачастую совершенно от официальной идеологии далёкими, и дело в том, что по прошествии времени вспоминаются именно эти личные смыслы, содержание, тогда как формальнвя сторона дела, по моему мнению, отходит в прошлое и извлекается памятью оттуда нечасто..

Что мне не очень понравилось в книге, так это скомканная и недостаточно, на мой взгляд, проработанная концовка. Автор очень интересно рассказывал о том, как трансформировался авторитетный дискурс в последние годы жизни Сталина и позднее, несколько раз повторяя, что дальше будет рассказ о том, как в годы перестройки сами базовые ценности коммунистической идеологии потеряют своё ведущее значение. И я ждала столь же развёрнутого объяснения этого явления, а оно неожиданно было дано в заключении к книге и весьма скупо и этак между делом как будто. Это чуточку разочаровало)

Но в целом книгой я очень довольна. Она очень интересна с разнообразных точек зрения, не только с позиции взгляда на советскую повседневность, но и с позиций культурологии и философии в целом, к тому же меня очень заинтересовала, например, теория языкознания Марра, о которой я узнала только сейчас, из этой книги, и захотела почитать про неё подробнее. Книга также поспособствовала получению ответов на некоторые мои личные вопросы. В общем, хорошо, что я повстречала эту книгу и прочла её. Это точно не было потерянным временем.

Мое отношение к книге Алексея Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось», менялось несколько раз еще до того я как я ее купил и прочитал. В первый раз книга мне показалась любопытной, но посмотрев внимательно оглавления я засомневался, интересны ли мне описания «кинг кримсон», некрореалистов, митьков и прочего мусора. Через некоторое время, прочитав положительные отзывы Игоря Гулина, я все же книгу купил. Первые сто страниц, касающиеся теоретической части действительно увлекательны. В первую очередь своим терминологическим разнообразием. Два основных концепта, от которых отталкивается автор - это детерриторизация Делеза, авторитетный дискурс Бахтина. Совмещая эти концепты с исследованиями перформативности, автор выводит основные понятия своей работы – перформативный сдвиг и вненаходимость. Одной из основных целей работы является показать, что культура позднего социализма, не строится на бинарных оппозициях. И до двухсотой страницы идет блестящий разбор, почему бинарные оппозиции не работают. Но вот вторая половина книги постепенно начинает разочаровывать. Так как примеры, становятся все менее интересными и убедительными. Это создает впечатление что книга «сдувается», в конечном случае вызывая разочарование.