Детские травмы сильно бьют по нам, когда мы взрослеем.

Горе побуждает к необычайным поступкам. Мы не несем ответа за своипоступки в такое время.

-Если вы все-таки увидите некоего джентльмена, престарелого джентльмена или любого чужака, коему здесь не место, сообщите мне, будьте добры.
-А то я его попросту пристрелю, - сказал Хеклинг. - Потому как вломился без спросу.
-Ну да, - согласилась я, уже от него отворачиваясь. - Тоже можно.

Горе побуждает к необычайным поступкам. Мы не несем ответа за свои поступки в такое время.

“Вы полагаете, Господь не способен на безжалостность и жестокость? — спросила я, стараясь не рассмеяться, дабы не злить его еще больше. — Неужели вы так поверхностно читаете Библию, что не замечаете варварства на каждой странице?”

“— Вы, значит, верите в совпадения, сэр, — горько заметила я.
— Я верю в невезение, мисс Кейн. Я верю, что взрослый человек может скончаться, прожив сотню лет, а иное дитя Господь забирает к себе еще до первых именин. Я верю, что мир таинствен и нам не дано его постичь.”

“Боюсь, современность чрезмерно требовательна к нам, вы не находите? Подчас год тысяча восемьсот шестьдесят седьмой внушает мне отвращение. Все мчится так ретиво. Перемены так стремительны. Тридцать лет назад, когда я был ребенком, жизнь нравилась мне больше.”

“Этот человек умел осиять солнышком пасмурный день.”

“Звали ее Клара Умни, и когда она впервые переступила порог моего класса, ей минуло пять лет; умница и шалунья, однако не безобразница, очень оживленная по утрам и до крайности угрюмая в середине дня. (Я полагала, сие объясняется завтраками, что она съедала перед выходом из дома, и обедами, что подавались перед дневными уроками; подозреваю, эти последние дурно сказывались на расположении ее духа.)”

“Простите. Я вспомнила другого клерка по фамилии Крэтчетт. В истории о призраках, «Рождественской песни в прозе». Вы читали ее?
Он воззрился на меня так, будто я внезапно заговорила на некоем древнем русском диалекте, и насупился.”.

“Она говорит, настоящий джентльмен всегда одевается дома так же, как на выход. Никогда ведь не знаешь, кто нанесет визит.”

“ежеутренние прощальные поцелуи, родительская привычка вечерами читать, сидя рядышком, а не в разных гостиных, их обыкновение вместе почивать, вместе смеяться, часто прикасаться друг к другу, шутить или просто-напросто говорить вслух, как они счастливы, — все это было чуждо прочим домам.”

У каждого из нас свои истории.

Не говорите, будто я впечатлительна, ибо принадлежу к женскому полу.

...призраки, боюсь, весьма переоценены.

Мир полон жестокости, Элайза, вы ведь это сознаете? Жестокость окружает нас. Дыхание ее повсеместно. Всю жизнь мы пытаемся избегнуть ее.

У прочих людей водятся друзья. Ну разумеется; таков естественный порядок вещей. Многим людям приятно находиться в обществе, делить близость, делиться тайнами. Я никогда не принадлежала к их числу.

В папенькиной кончине, думается мне, повинен Чарльз Диккенс.

— Вы не слыхали о «Рождественской песни в прозе»? — изумленно переспросила я, ибо повесть эта пользовалась громадным успехом. — Чарльза Диккенса? — Нет, мисс. Я с этим господином не знаком. Я расхохоталась, совершенно уверенная, что это какой-то розыгрыш, и лицо его гневно побагровело. Он не слыхал о Чарльзе Диккенсе? Возможно ли?

Поездка в деревню оказалась приятна, и душа моя воспарила, когда я запетляла по тропинкам меж недавно убранных и уже зазеленевших полей; свежий ветер дул в лицо, и я наслаждалась блаженной этой жизнью. Зачем, недоумевала я, люди селятся в Лондоне, в грязном, мглистом, задымленном Лондоне, с его головорезами и уличными женщинами, с его преступностью на каждом углу?