Кадавры

Неужели страх сильнее правды?

О: Это все бред.

Д: Что именно?

О: То, что ты говоришь.

Д: Я просто собираю свидетельства. Расскажите, где вы были, когда впервые услышали о кадаврах.

О: Ха, я что, похож на дурака? Это все вранье. Нет никаких кадавров.

Д: Не могли бы вы пояснить?

О: Ты слышала, нет никаких кадавров.

Д: Одного из них буквально видно из вашего окна. Я прямо сейчас на него смотрю.

О: Я не знаю, чего там видно. Дурь это все.

Ларёк стоял там, кажется, с лермонтовских времен и до сих пор работал - вот она, стабильность Пятигорска, "за пять лет тут меняется многое, за двести - ничего".

Клеймо «нежелательной организации» означало, что теперь любую попытку сотрудников Института передать данные о кадаврах третьим лицам государство будет расценивать как госизмену. Сотрудники были в шоке еще и потому, что никто не мог толком понять, чем продиктованы действия государства: «мы изучаем чертовы трупы в полях, с какой стати власти вообще есть до этого дело? Они годами делали вид, что кадавров не существует, а теперь возбудились — с чего это?»

— Разворачивайся. Вернемся домой, к Марине, отлежишься, завтра поедем дальше.
— К Марине? О боже. Да я лучше лицом костер затушу.

Доносчиков, как серийных убийц, совершенно невозможно распознать в толпе — с виду нормальные, даже, может, приятные люди; а на деле — носят в душе неизбывную тягу к причинению вреда.

Мне как будто не хватает таланта изобразить повседневность и скуку жизни в несвободном государстве. Вроде пытаешься правду писать, а на деле получается: трупы, трупы, трупы, менты, менты, менты.

Тут два вида домов: пятиэтажные панельки, одинаковые как костяшки домино, толкни одну — и все повалятся; и деревянные бараки, двухэтажные, почерневшие от времени, с покатыми крышами, стоят врозь и кучами, словно их тут не строили, а с самолетов сбрасывали, ни один барак не стоит ровно, все под причудливыми углами, а иные опираются друг на друга, как пьяные приятели после забега по кабакам.

То, что тогда было госизменой, теперь — привилегия. И это притом, что у власти абсолютно те же сумасшедшие.

В северном фольклоре кадавры крадут тепло, в южном — голос.

За барной стойкой висело большое зеркало под наклоном; от наклона Матвея всегда мутило, он смотрел в отражение, и казалось, будто это не в зеркале, а в реальности всё под углом.

– Похоже, — сказала Даша, — они ждут, когда ты кони двинешь от их раков. Или сам превратишься в рака. И, кажется, немножко восхищены тем, что ты еще в сознании.

Хозяин пошевелил нижней челюстью, словно ему ее выбили, и он теперь пытался вставить ее на место.

Дома здесь были все старые и пестрые, как будто собранные из разных видов конструктора, с пристройками, надстройками, подстройками и недостройками.

Кроме гида тут был еще охранник, здоровый, мясистый мужик, похожий на грустную горгулью. Даша представила, как вечерами, закончив смену, он едет к ближайшему готическому собору, забирается на стену и занимает свое место.

Дед командовал группой рабочих, крутившихся возле грузовика с помятой, сплющенной мордой, явно только после аварии. Рабочие откручивали от грузовика все, что можно: колеса, ручки, зеркала, двери. Не церемонясь, выдирали кресла из салона. Они были похожи на муравьев, разделывающих труп майского жука, все снятые детали утаскивали в темноту автосервиса.

У входа в гараж сидел худощавый дед с копной седых, тонких волос на голове. Казалось, если на них подуть, они разлетятся как семянки с одуванчика.

Время здесь работает иначе и дома разрушаются быстрее просто потому, что на них некому смотреть.