Цитаты из книги Ген Рафаила

Я протянула стольник, радуясь, что в кошельке были хоть какие-то купюры. Билетерша загремела мелочью в жестяной банке, отсчитывая сдачу. – Боже, не надо! – взмолилась я. – Боже тебе ничего и не даст, – пробурчала она, отрывая билет от толстого рулона.

Иными словами, умники со всех континентов вывели лису, которая искренне заглядывала в глаза охотнику, глуповато улыбалась, если бы ей позволило строение морды, и вообще не чувствовала опасности.

Аню всегда удивляло, как зелень реальной жизни - хлорофилл травы, стеблей, листвы - была далека от зелени казённых домов - больниц, школ, институтов. В них присутствовал какой-то налёт разложения, гниения, тлена. Будто нельзя было смешение с него и жёлтого добиться радости, а не чувства глухой безысходности

А долго живёт тот, кому терять неча

Разъехавщись по столица и заграницам, бывшие клиенты стягивались к нему всякий раз, когда тело показывало разуму большой фак и наотрез отказывались служить хозяину. Причём не только в пространстве от уха до носа, а на гораздо более обширных промежутках. И не то чтобы у старого еврея были бескрайние познания в медицине. Просто Аранович обладал каким-то чудотворным, терапевтическим воздействием, суть которого заключалась в том, что ему всегда было хуже, чем пациенту

Как внезапное солнце мешает осеннему сплину, желанию утонуть в диване, накрыться плюшем и жаловаться на дождь. Как неожиданная возможность улететь на Мальдивы мешает давним планам порыться в грядках на даче. Как друг, пришедший с пивом и рыбой, мешает наладить-таки трезвый образ жизни.

Жизнь виделась наряднее, цветастее и виртуознее книг.

И вот он прижимает жену к груди, уже одетый, возле сырого дома. Моросит дождь, ее трясет – от холода, от страха. Тучи висят так низко, будто хотят дотронуться до макушек, пожалеть, втолковать, что любовь – она и такая, некрасивая, непогожая.

В туалете оказались кабинки – небывалая редкость для больниц, где дырки обычно зияли в ряд на одной открытой всем ветрам плоскости. И, как ни странно, большое овальное зеркало. Аня увидела в нем худую битую клячу с неровно обкромсанной гривой и под корень обрезанным хвостом. Сложно было представить, что еще год назад ее круп лоснился, глаза блестели, а копыта с золотыми подковами били упругую, созданную для счастья Землю.

Он сел на корточки в ареале ловушки и замер. Колени хрустели, спину ломило. Генерал не молодел. Лето тоже близилось к исходу. Траву покрывали сухие листья, они потрескивали от ветра и блокировали другие звуки. Но Господь не для того выбрал Красавцева спасителем, чтобы тот свернул с пути.

Олеська ненавидела себя. Она ненавидела всех. И особенно мужа. Такого сильного, порядочного, честного, чистого, доверчивого. Ну надо же, не приревновал к другу, не остановил ее, не нахлестал по лицу, как хлещет ветер льняные полотнища штор. Какая широта души и высота чувств.
Олеське казалось это чудовищной фальшивкой.

— Думаешь, ты – добро, а я – зло? Ты – правь, а я – навь?
— Да, – прошептала она.

Олеська легла на траву, в которой прятались розетки с резными листьями, и тут же вскрикнула. Ее белое ситцевое платье мгновенно напиталось кровью раздавленных ягод. Хуан тоже повалился рядом, и вместе, катаясь по земле, они мгновенно превратились в сладкие пирожки начинкой наружу.

Она была в футболке с большими мокрыми пятнами под мышками и на груди. Импровизированные шорты из старых лосин, тоже залитые водой, обтягивали сказочные формы. Хуан втянул воздух, как лис, раздувая ноздри, и замер в блаженстве.
— Стирающая женщина – олицетворение самой весны, – сказал он. – Смесь альдегидов, моющих средств с природным по́том – лучший феромон и афродизиак.