Цитаты из книги Ген Рафаила

Точнее, Красавцев устал ее ждать, а потому на какое-то время забыл, замотался. Так бывает, когда бесконечно лечишь хроническую болезнь, а потом просто машешь на нее рукой. Привыкаешь жить в боли, сквозь боль, несмотря на боль.

У Данилы изо рта пахло тиной, рукопожатие его было вялым, любовь – преданной, но унылой. Как освещение колхозного коровника. Никогда не погаснет, но ничего и не видно. Излучение Оболенского напоминало бенгальскую свечу. Радостно, бравурно, бессмысленно, сиюминутно. На это и повелась.

...телом она была ещё свежа, а увядание души тянулось медленно, но методично, как ниточка под спицами старой вязальщицы.

– Вооот, – протянул испанец. – А ты хотел мять все это берцами и расстреливать из боевых самолетов. – Я хотел воевать с людьми, – потупился студент. – Не время, – зоолог поднял вверх палец с обгрызанным ногтем. – Время изучать этот мир! Вперед, мой друг!

Пятеро военных побросали лопаты и подбежали своими глазами увидеть это чудо: росток, пробивающий асфальт, ребенок, расправивший легкие, зазеленевшая почка на сожженном дереве. Жизнь! Жизнь посреди запаха мертвечины, посреди оторванных рук и ног, пробитых трахей, неоконченных писем маме.

А долго живёт тот, кому терять неча.

Ах, эти ящики, полочки, тайнички. Они единственные умеют запирать на замок время, впитывать его запах, сохранять краски

Как внезапное солнце мешает осеннему сплину, желанию утонуть в диване, накрыться плюшем и жаловаться на дождь. Как неожиданная возможность улететь на Мальдивы мешает давним планам порыться в грядках на даче. Как друг, пришедший с пивом и рыбой, мешает наладить-таки трезвый образ жизни.

• Дурья твоя голова, херувимов не знают, а все в царствие божие хотят попасть.
  – Не хотим, бабушка, нам, пионерам, в комсомол надо, а потом в партию! – беззлобно отвечала Галя.
  – Значит, не встретимся, не свидимся на том свете.
  – Да нам на этом еще жить и жить, – отвечала внучка, не ведающая о конечности существования.
  

Его наделили удивительным даром оказываться там, где кто-то погибал в одиночестве. Он был последней надеждой, соломинкой, светом небесным. Всевышний будто хотел его глазами бесконечно наслаждаться благодарностью умирающих, выцарапанных из когтей смерти. Правда, зачастую в Толином облике получал за спасение в бубен и был крыт липким многослойным матом. Что поделать, созданный им мир оказался несовершенен, и даже посланник его - картав.

– Я бы тоже, как испанец, лег в дурку и валялся там зубами к стенке, игнорируя суету. А меня бы пичкали таблетками и кормили по часам.

– Ложись. Я тебе и здесь дурдом устрою.

– Вы мне мозг съедите, тещенька. А там мозги, наоборот, берегут.

Переливы его струн так брали за душу, что собаки на краю села выли, птицы кричали, люди плакали и любили друг друга.

— Ты что-то чувствуешь у него в штанах? Крепкое, металлическое? – хихикая, интересовались подружки. — Да, – отвечала Аня, – пистолет.

- Рассказывай! - вдохновился Хуан. - Ты должна нам все рассказать!
- Неси гитару, - растерла красные глаза старушка, и все заерзали на своих табуретках в предвкушении.
- Это будет блокбастер? Мелодрама? Янг эдалт? - возбудился Андрюша.
- Это будет инструкция для идиоток, - вздохнула Батутовна. - Налейте мне рюмашку...

– Абрам Ильич, миленький, что с вами? – Красавцев примкнул к изголовью носилок.

– Ничего, голубчик, ровным счетом ничего. Решил-таки починить вентилятор настольный, давно стоял, не работал. А там провод оголенный оказался, я вилку в розетку сунь – а он как шибанет. А у меня, знаешь ли, моторчик вшит в сердце, так он как завелся, я чуть на Луну не улетел. А мне на Луну не надо, у меня в Дубае послезавтра симпозиум отоларинголов. Сегодня ночью полечу.

Эти обеды мама называла «графскими», потому что на столе оказывались вызволенные из старинного буфета серебряные вилочки для рыбы, ложечки для десерта, пузатые, в патине, соусницы, немыслимые ободочки для салфеток, в общем, вся та милая ерунда, без которой и так можно прекрасно сожрать рыбу, вишневое варенье, полить томатным соусом пельмени и вытереться кухонным полотенцем.

Он успел познакомиться с Олесиной матерью на работе – в Отделе по борьбе с организованной преступностью. Собственно, это она привела туда дочь, резко изменив его жизнь. Тогда мамаша была зареванной, но непоколебимой. Ей одновременно хотелось протянуть носовой платок и отдать честь.

Когда в младших классах задали сочинение на тему, кем я хочу быть, Толя написал – героем. Учительница посмеялась: «Хороший материал, вполне годится для районного конкурса, только такой профессии – нет. Напиши, космонавтом».
Но упертому Толе никто не был указкой. Он исправил – хочу быть участковым. Потом зачеркнул: сыщиком. Разорвал лист: генералом.
И что интересно, мечта его сбылась ровно в перечисленной последовательности.