Тошнота. Стена. Слова. Ставок больше нет

To think that there are idiots who get consolation from the fine arts. Like my Aunt Bigeois: "Chopin's Preludes were such a help to me when your poor uncle died." And the concert halls overflow with humiliated, outraged people who close their eyes and try to turn their pale faces into receiving antennas. They imagine that the sounds flow into them, sweet, nourishing, and that their sufferings become music, like Werther; they think that beauty is compassionate to them. Mugs. I'd like them to tell me whether they find this music compassionate. A while ago I was certainly far from swimming in beatitudes. On the surface I was counting my money, mechanically. Underneath stagnated all those unpleasant thoughts which took the form of unformulated questions, mute astonishments and which leave me neither day nor night. Thoughts of Anny, of my wasted life. And then, still further down, Nausea, timid as dawn. But there was no music then, I was morose and calm. All the things around me were made of the same material as I, a sort of messy suffering. The world was so ugly, outside of me, these dirty glasses on the table were so ugly, and the brown stains on the mirror and Madeleine's apron and the friendly look of the gross lover of the patronne, the very existence of the world so ugly that I felt comfortable, at home.

Лет двадцать назад Джакометти, переходившего вечером площадь Италии,
сбила машина. Раненный, с вывихнутой ногой, в обморочном ясновиденье, он
сразу ощутил нечто сродни радости: "Наконец, со мной что-то произошло!"
Человек крайностей, он ждал худшего; жизнь, которую он любил страстно, не
желая другой, была перевернута, быть может, сломана глупым вторжением
случая. "Ну что ж, -- решил он про себя, -- не судьба мне стать скульптором,
не суждено жить, я родился зря." Но его привело в восторг, что миропорядок
вдруг проявил грозную сущность, что он, Джакометти, поймал цепенящий взгляд
стихийного бедствия, брошенный на огни города, на людей, на его собственное
тело, оказавшееся в грязи. Скульптору всегда близко царство мертвой природы.
Я восхищаюсь такой готовностью к всеприятию. Если уж любить случайности, то
любить их именно так, до этих редких вспышек, открывающих любителям, что
земля создана не для них.