Искушение существованием

Не предпочтительнее ли в конечном счёте нацелить нас на существование в качестве автоматов? На смену нашим личным, чересчур тягостным печалям пришли бы печали серийные, единообразные и легко переносимые. Ведь чем больше появляется оригинальных и глубоких произведений, тем больше высвечивается сокровенного, а значит, тем меньше остаётся места для грёз и для тайн. Счастье и несчастье утратили бы всякий смысл, потому что им неоткуда было бы возникать; все мы, наконец, стали бы идеально совершенными и бесцветными — никакими.

Злиться на Бога, пытаться его свергнуть, заменить чем-то другим — проявление дурного тона, деяние завистника, который удовлетворяет своё тщеславие, борясь с уникальным и лишённым определённости врагом. Какую бы форму атеизм ни принимал, он предполагает отсутствие хороших манер, равно как и — в силу противоположных причин — апологетику Бога. Ибо разве это не бестактность, не лицемерное милосердие и не кощунство — изо всех сил стараться поддержать Бога и любой ценой обеспечить Ему долголетие? И в нашей любви, и в нашей ненависти к нему выражается не только благородство наших тревог, сколько грубость нашего цинизма.

Персонажи Достоевского ставят её [Россию] на одну доску с Богом, что обнаруживается уже в самой постановке вопроса: нужно ли в Россию верить? Нужно ли её отрицать? Существует ли она на самом деле или же является всего лишь неким «предлогом»? Задаваться такими вопросами — значит пытаться решать локальную проблему с помощью теологических понятий. Но для Достоевского Россия — как раз проблема совсем не локальная, а универсальная в такой же мере, как и проблема существования Бога. Подобный подход, неправомерный и нелепый, оказался возможным лишь в стране, необычная эволюция которой порождала в умах либо восторг, либо замешательство. Трудно представить себе англичанина, задающегося вопросом, кроется ли в существовании Англии какой-то особый смысл или нет, маловероятно, чтобы он с риторическим пафосом стал приписывать ей особую миссию; он знает, что он англичанин, и ему этого хватает. Эволюция его страны не предполагает вопросов о её сущности.