За рекой, в тени деревьев

I’m tired of seeing you, because you worry and you don’t have fun. For Christ sake have yourself some fun.

This is where you can see how it all happened. But nobody ever looks at it from here.

все, что доставляет удовольствие любимым - порядочно.

— Нет. Ты моя любовь. Моя последняя, единственная и настоящая любовь.

— А ты их принял, эти решения, давно или недавно?

— Одно давно. Другое попозже. А третье недавно.

— Может, ты мне все-таки расскажешь? Я тоже хочу заниматься твоим скверным ремеслом вместе с тобой.

— А ну его к дьяволу! — сказал полковник. — Ошибки были сделаны, и я заплатил за них сполна. Беда только в том, что расплатиться невозможно.

И вот вошел генерал. Это тебе не пистолетный фертик, он крупный делец, знает толк в политике, привык ворочать большими делами. А сейчас армия — самое большое предприятие в мире. Он берет в руки указку с куцым задом и уверенно, не чуя беды, объясняет, как пойдет наступление, зачем мы его затеяли и как все это легко. Проще простого.

— Портрет, — сказал он, — ну почему бы тебе не лечь рядом со мной, вместо того чтобы прятаться за восемнадцать кварталов отсюда? А может, и еще дальше. Я ведь теперь не так быстро считаю.

— Портрет, — сказал он и самой девушке, и портрету; но девушки не было, а портрет оставался таким, каким его нарисовали.

— Эй, портрет, а ну-ка подними повыше подбородок, чтобы совсем меня погубить!

"Если ты любишь какую-нибудь страну, — думал полковник, — не бойся в этом признаться! Признавайся.

Я любил три страны и трижды их терял. Ну зачем же так? Это несправедливо. Две из них мы взяли назад.

И возьмем третью, слышишь, ты, толстозадый генерал Франко? Ты сидишь на охотничьем стульчике и с разрешения придворного врача постреливаешь в домашних уток под прикрытием мавританской кавалерии".

— Мы сражались с уже разбитым противником, у которого были прерваны коммуникации. На бумаге мы уничтожили целую уйму дивизий, но все это были призрачные дивизии. Не настоящие. Их уничтожала наша тактическая авиация, прежде чем они успевали сосредоточиться. Трудно было только в Нормандии из-за рельефа, да еще когда мы прорвали фронт и должны были держать брешь, чтобы могли пройти танки Джорджи Паттона.

«Что это за слово «прощай», — думал он. — Так и просится в альбомные стишки. Прощай, и bonne chance, и hasta la vista, а мы говорили просто merde и всё тут! Счастливый путь – вот это хорошие слова. Прямо из песни. Счастливый путь, счастливый путь, вот и ступай в дорогу, унося с собой эти слова. И точка».

О мёртвых не принято дурно говорить. Но, по-моему, именно о мёртвых нужно говорит правду. Я никогда не говорю о мёртвых того, чего не сказал бы им при жизни напрямик, в лицо.

Он поглядел на Ренату, и сердце у него в груди перекувырнулось, как морская черепаха в океане. Редкостное ощущение, мало кому на этом свете удаётся его пережить.

— Но его же звали храбрейшим из храбрых.
— Ну и что? Из этого каши не сваришь. Храбрым тебе полагается быть всю жизнь. И ещё – умнейшим из умников.

— Вода очень высокая, мы едва прошли под последним мостом.
— Ну, я знаю, как ехать. Я здесь родилась.
— Я, бывало, совершал ошибки и в родном городе, — сказал полковник. — Родиться – это ещё не всё.
— Нет, это ужасно много, — сказала девушка. — И ты это сам знаешь.

Когда любишь и он для тебя герой, всегда интересно слушать, где он был и что делал.

Это не было ни спокойной усмешкой человека, уверенного в себе, ни кривой, язвительной улыбкой пройдохи или подлеца, ни деланной, расчётливой улыбочкой придворного или политикана. Это была удивительная, редкая улыбка, которая поднимается из самых сокровенных глубин, более глубоких, чем колодец или глубочайшая шахта, из самого нутра.

У меня есть свои скромные правила чести, и они мне так же дороги, как нам обоим наша любовь. И одно не может существовать без другого.

И что мне все наши потери, если нам светит луна, наша мать и отец наш?

Голос был такой красивый и так напоминал ему виолончель Пабло Казальса, что внутри у него невыносимо ныло, как от раны. «Но вынести можно всё», — подумал он.

Он вошёл в комнату и сразу стал молодым, как во времена своей первой атаки. Всё, что у него было никудышного, осталось там, в ванной. «Правильно, — подумал он. — Там ему и место».