Триумфальная арка. Ночь в Лиссабоне

Вдруг он заметил, что она плачет.
– Почему ты меня ни о чем не спрашиваешь, Равик?
– Я и так спрашивал тебя слишком много. Разве ты не сказала этого сама?
– Сейчас я говорю совсем о другом.
– Мне не о чем спрашивать.
– Тебе не интересно узнать, что произошло со мной за это время?
– С тобой ничего не произошло.
Она удивленно вскинула голову.
– За кого ты меня принимаешь, Жоан? – сказал он. – Посмотри лучше в окно, на небе
сплошь – багрянец, золото и синева… Разве солнце спрашивает, какая вчера была погода? Идет
ли война в Китае или Испании? Сколько тысяч людей родилось и умерло в эту минуту? Солнце
восходит – и все тут. А ты хочешь, чтобы я спрашивал! Твои плечи, как бронза, под его лучами,
а я еще должен о чем-то тебя спрашивать? В красном свете зари твои глаза, как море древних
греков, фиолетовое и виноцветное, а я должен интересоваться бог весть чем? Ты со мной, а я,
как глупец, должен ворошить увядшие листья прошлого? За кого ты меня принимаешь, Жоан?
Она отерла слезы.
– Давно уже я не слышала таких слов.
– Значит, тебя окружали не люди, а истуканы. Женщин следует либо боготворить, либо оставлять. Все прочее – ложь.

Я пошел к собору по самым пустынным улицам. Это было недалеко. Мне повстречалась рота солдат. Они пели незнакомую песню. На соборной площади я опять увидел солдат.
Чуть поодаль, у небольшой церкви, стояла плотная толпа человек в двести или триста. Почти все были в фашисткой партийной форме. Слышался громкий голос, но оратора не было. Наконец, на небольшом постаменте я увидел черный громкоговоритель.
Резко освещенный прожекторами, холодный, бездушный автомат стоял перед толпой и орал о праве на завоевание всех немецких земель, о великой Германии, о мщении, о том, что мир на земле может быть сохранен только в том случае, если остальные страны выполнят требования Германии и что именно это и есть справедливость.
Стало ветрено. Ветви деревьев качались, бросая беспокойные, колеблющиеся тени на лица людей, на орущую машину и на немые каменные фигуры сзади, у церковной стены. Там были изображены распятые Христос и два грешника.
На лицах у всех слушателей застыло одинаковое, идиотски-просветленное выражение. Они верили всему, что орал автомат. Это походило на странный массовый гипноз. И они аплодировали автомату, словно то был человек, хотя он не видел, не слышал их.
Мне показалось, что пустая, мрачная одержимость - это знамение нашего времени. Люди в истерии и страхе следуют любым призывам, независимо от того, кто и с какой стороны начинает их выкрикивать, лишь бы только при этом крикун обещал человеческой массе принять на себя тяжелое бремя мысли и ответственности. Масса боится и не хочет этого бремени. Но можно поручиться, что ей не избежать ни того, ни другого.