Мир нарциссической жертвы: отношения в контексте современного невроза

Также стимулом для формирования нарциссических отношений может быть страх агрессии. Это травма, в которой другой человек воспринимается как агрессор и разрушитель, при этом собственных ресурсов для защиты не хватает. Ребенок ничего не может противопоставить агрессивному взрослому по многим причинам: взрослый физически и психически сильнее, от взрослого и отношений с ним зависит выживание ребенка, у ребенка могут быть интроекции, запрещающие защищаться от взрослого. В норме для защиты от агрессии нам нужно много чувств: собственная злость, ощущение собственной устойчивости, которое помогает выдерживать страх, свободное тело, которое помогает нам чувствовать возможность и право убежать. В травматическом опыте обычно ничего этого нет, и чужую агрессию остается только выдерживать, замирая и подчиняясь.
Самые тяжелые травмы этого вида случаются при хронических избиениях. Когда ребенка бьет тот, от которого зависит выживание, то ребенок отключается и от своих чувств, и от ощущений тела, которому физически больно. Такая отстраненность закрепляется и в будущем может выглядеть похожей на приобретенную психопатию – неспособность к эмпатии и сочувствию, вытекающая из общей эмоциональной диссоциации, ранит других даже тогда, когда злого умысла травматик не имеет. У выраженных нарциссов в анамнезе часто обнаруживаются избивающие до крови и переломов психопатичные родители. Если агрессия взрослого выражалась скорее в криках и нерегулярных ударах, то личностная динамика скорее будет динамикой жертвы.

Жизнь с нарциссом дает определенный набор стимулов для того, кто заинтересован именно в них.
Эти стимулы можно описать так: отверженность, боль отвержения, ощущение непринятости. Эти переживания связаны с травмой, которая называется «нарциссическая травма», или «травма отверженности». Это хроническая травма, такой опыт ранней жизни, когда ребенок не может чувствовать себя принятым и ему необходимо заслуживать принятие, напрягая все свои силы. Отвержение ребенка родителями не только вызывает непереносимую боль, но и актуализирует страх смерти: тот, о ком не будут заботиться в раннем детстве, не выживет. Отношения с родителями и смерть помещаются на разные чаши весов.

Травмированный бессознательно ищет источник травмы, чтобы пережить прежнюю боль и снова стать целостным, но этот источник оказывается слишком сильным, для того чтобы исцеление состоялось. Посттравматическое расстройство, которое раньше было не таким очевидным, возрастает в разы и выглядит как приобретенное именно в этих отношениях. Человек, который до этого мог казаться себе вполне адаптированным, теряет адекватность не столько потому, что новые отношения настолько травмируют его (хотя это тоже верно), сколько потому, что его состояние усугубляется первичной травмой.

Жертва своими требованиями ювелирно повторяет собственную ситуацию, когда она не могла быть собой, а была интересна только некоторыми своими проявлениями, только той ролью или функцией, которую она выполняла. Так бывает всегда – мы делаем с другими то, что другие делали с нами. Человек, которого били, использует разные виды насилия, тот, кого оставляли голодным, не может напитать других. Жертва со своей травмой травмирует известным ей способом: требуя от партнера не быть собой, не принимая его, она наносит или усугубляет нарциссическую травму и включает механизмы защиты, от которых на самом деле и бежит.

Учитывая ее мазохистические черты, нарушение границ может усиливаться тогда, когда жертва чувствует себя страдающей. Это идея по типу «если нельзя, но очень хочется, то можно», только в ее центре не потребности (что было бы неплохо), а боль, которая как бы все извиняет и оправдывает. Нельзя унижать партнера, но если очень больно – то можно. Нельзя приходить к подруге среди ночи без предупреждения, но если больно – то можно. Нельзя залезать в телефоны, личные счета и почту другого человека, но если больно – то можно все.