Цитаты из книги At the Same Time: Essays and Speeches

Есть удовлетворение от того, что ты способен смотреть без содрогания. Есть удовольствие в содрогании.

"Главные новости там, где кровь" — такова традиционная установка таблоидов и круглосуточных каналов, и реакция на сменяющиеся картины несчастья — сострадание, или негодование, или остренькое возбуждение, или одобрение.

Призыв к миру. Призыв к мести. Или постоянно усиливаемое фотографиями ошеломление от того, что в мире непрерывно творятся ужасные вещи.

Кто сегодня верит, что войны можно отменить? Никто, даже пацифисты. Мы лишь надеемся (пока тщетно) остановить геноцид, привлечь к суду тех, кто грубо нарушал законы войны (такие законы есть, и воюющие стороны должны им подчиняться) и прекратить некоторые войны, навязав противникам переговоры.

чтобы война стала объектом внимания не только тех, кого она затрагивает непосредственно, но и мировой общественности, она должна быть чем-то исключительным, а не просто столкновением интересов воюющих сторон

фотография - единственное важное искусство, где профессиональная подготовка и многолетний опыт не гарантируют безусловного преимущества перед необученным и неопытным - среди прочего потому, что большую роль играет случайность (или везение) и ценится всё спонтанное, неотшлифованное, несовершенное

наша осведомлённость о страданиях, накапливающихся в ходе чужих войн, сконструирована другими людьми

нас губит недостаток воображения, эмпатии, мы не можем охватить умом эту реальность

кто сегодня верит, что войны можно отменить?

Мы не можем представить себе, как страшна, как ужасна война – и какой она становится обыденной.

Война — это мужская игра, у машины убийства есть пол, а именно мужской.

Жертвы, скорбящие родственники, потребители новостей — все в разной степени близки к войне или удалены от нее. Самые откровенные изображения войны и изувеченных тел — те, что для нас чужие, и людей на них мы не знаем. Чем ближе нам эти люди, тем большего такта мы ждем от фотографа.

Эпоха потрясений — для Европы — началась за тридцать лет до этого, в 1914 году. Через год после начала Великой войны, как ее одно время называли, многое из того, что представлялось данностью, оказалось хрупким, даже беззащитным. Кошмар самоубийственного противостояния, из которого воюющие страны не могли выпутаться — и прежде всего ежедневное кровопролитие в окопах Западного фронта, — этот кошмар, казалось многим, невозможно описать словами.

Созерцание бедствий, происходящих в чужой стране, стало существенной частью современного опыта — результат накопленных за полтора века приношений от особого рода профессиональных туристов, которые именуются журналистами.

Фотографии, которые получала Вулф, рассматриваются как окно в войну: нечто прозрачное, открывающее вид на предмет. Ее не интересовало, что у каждой есть "автор", что фотография представляет чей-то взгляд - хотя как раз в конце 1930-х годов и образовалась профессия вооруженного камерой индивидуального свидетеля войны и военных жестокостей.

<...> как сам Генри Джеймс, этот пышноречивый волшебник, великий мастер укутывать реальность в слова, заявил в «Нью-Йорк таймс»: «Посреди всего это так же трудно найти слова, как вынести свои мысли. Война исчерпала слова; они ослабели, они выхолостелись...»

Смотрите, — говорит фотография, — вот что это такое. Вот что делает война. И ещё вот что. Война терзает и крушит. Война вынимает внутренности. Война выжигает. Рвёт на части. Война — это гибель.