Still Life

Весь он тёмный, широкоплечий, словно из камня грубо вытесанный, но при этом текуче подвижный, с сумрачными живыми глазами.

Он принадлежал к малоусидчивым и вместе с тем чрезвычайно медлительным авторам, у которых живые, красивые слова долго заперты внутри; исподволь и тщательно возводил он в голове весь каркас литературного здания, и лишь под конец, когда полностью готов фундамент, стены и крыша, и убраны леса, и даже нанесена штукатурка, в нём взмётывался художник, и в быстром, пленительном упоении он принимался играть, работать словом, писать словесными красками.

Им по плечу бесконечно метать эгоцентричные речи-стрелы – параболы, сравнения.

Джордж Элиот, подумала Стефани, умела ненавидеть. Элиот долго и умно всматривалась в ненавидимое, ей любопытно было в точности познать его сущность, она умела, притом в необходимой степени, отстраниться, чтобы вообразить предмет ненависти изнутри и снаружи, и эти два разных образа питали особое знание, которое было не чем иным, как любовью.

Люди время от времени называли нормальными какие-то из своих поступков и привязанностей – опыт же подсказывал ему, что говоримое людьми об этих вещах мало соответствует вещам реальным.

Уинифред в чём-то походила на Маркуса. Или Маркус походил на неё. Дух поражения успешно сообщается, передаётся от одного человека к другому. В отличии от эйфории, подумала Стефани, глядя на Фредерику. Странное, что упоением, торжеством – не заразишь.

С годами он всё острее чувствовал свою беззащитность перед плохими новостями, от них прямо-таки саднило на душе, хотя давно пора бы закалиться.

Сияло и танцевало море, заключённое в раму.

Фредерика изумлённо-проворно метнула взгляд сбоку: Клод Моне – «Антиб, вид с мыса, Мистраль». Вихрь синих и розовых тонов, бесформенные тугие формы воды и ветра. Сразу вспомнился прустовский вымышленный художник Эльстир: «Не писать вещи такими, какими их знаешь». Писать свет и воздух между глазом и предметами...

Нет уж, лучше видеть вознесённые навсегда над временем оливковые деревья и поля пшеницы на холстах Винсента.

В имени подсолнуха лежит, калачиком свернулась метафора: подсолнух не только повёрнут к солнцу, но и подобен солнцу, источнику света.

Чинно, рука об руку, вступают под густой, чутко нависший хвойный полог – двое. На заднем плане – другой зелёный островок, весь в кровавых пятнах цветков герани.

Жизнь штука такая, может хорошенько удивить – завтра или когда ещё. Нужно быть готовым.

Благодаря своей пасторской работе он знал: многим людям не ведомо, что горе — очень медленная, изнурительная штука, что со временем оно не изживается, а, напротив, усиливается и терпеть его становится всё труднее и труднее.

Похороны, любил говорить Дэниел своим прихожанам, нужны для того, чтобы собрались вместе, сплотились живые, это обряд для живых; скорбящим следует отделиться от своих покойных, дать им покой.

Ей хотелось просто жить, отвлечься от мыслей, чтобы что-то само произошло. А произойти здесь может — всё.

Стоит только дать волю осуждению, и оно начинает копиться, без роздыха и пощады.