Так громко, так тихо

Приятели и приятельницы светлого отрочества исчезли с радаров. Отбросили в сторону санки, черевички и скакалки. Нацепили силиконовые маски. Превратились во взрослых. Ненароком натыкаться на их страницы в социальных сетях, исследовать и выискивать свежие фотографии, аутентифицировать исключительно по разрезу глаз — слишком болезненный процесс, чтобы повторять его без крайней необходимости.

Какого происходит? Спрашивает руководитель. Почему так долго? Бьёт кулаком по столу. Делайте это! Делайте то! И плевать, что то и это – просто чушь! Я, мать вашу, король! Самодур! Не лялякайте тут, в моём ведомстве! Меня, мать вашу, сверху дёргают! В надведомстве ведомства! Дайте и мне, мать вашу, потерроризировать кого-то! Зря я, что ли, в ноги кланялся и бутылки дарил в министерствах всяких?

Люди, без глаз и без губ, с белыми пятнами вместо лиц.
Как я хотела бы, чтобы кто-нибудь из них обрел черты, чтобы кто-нибудь просто обнял меня.

Собираю волосы в конский хвост. Отклеиваю с отечных мешков гидрогелевые патчи. Наношу консилер. Пудру. Тени. Тушь. Недовольство.

Готова.

я смотрю серию за серией, сезон за сезоном, чтобы сегодняшний день казался длиннее, чтобы завтрашний наступил чуть позже

до реинкарнации я была славным хомячком, но потом создатели надо мною посмеялись — послали линьку, увеличили в размерах, оставили вредные привычки: спать, есть, пищать на хозяев и бегать по дефективному колесу

Но я - трус. Я боюсь, что благополучие изменит меня. Абсурд? Абсурд. Но если благополучие действительно изменит меня, если оно мой стержень спрессует в плоскую пуговицу - то как мне себя уважать? Что мне тогда делать?

я написал тебе личное сообщение.

и понеслось.

и это было так, словно ты рядом сидела. словно я рядом сидел. словно мы не принадлежали каким-то определенным государствам и культурным установкам. словно мы были просто я и я, узнавшие друг друга после амнезии, длившейся всю нашу жизнь.

В моей жизни — всеобъемлющая стабильность. Последние месяцы я стабильно лежу на кровати и смотрю в потолок

Опьянения нет.

Нет облегчения.

Бесстрастно провожу инвентаризацию: серьезные таблетки отсутствуют, ножи не точились уже год, вешаться — противно, нырять под поезд — глупо, бытует мнение, что неудачниками не становятся, ими рождаются,

размышляю о том, как кардинально меняют нас время и окружение. о том, что мы оправдываем свое бездействие внешними факторами; что мы способны на нечто большее, чем удобные, но пустопорожние слова; что нам только смелости и недостает. недостает чуть-чуть веры в себя.

сейчас мужиков нормальных раз, два и обчелся, и все достойные заняты, а те, что посередине, проживают с мамами, и их мамами, и мамами маминых мам, обобщая вышесказанное, тоже заняты, я же сама себе муж, сама себе жена, сама себе дитятко.

какие же недалекие эти двуногие особи, гробят единственную и драгоценную жизнь свою ради бумажек

Окутанная запахом топлива, табака и мо-крой обшивки, впиваюсь когтями в желтый поручень, в рассадник чесотки и лишая.

Я резко просыпаюсь с мыслью: проклятая работа.

В точке Б, в корпусе 2, в кабинете 510 — яркий суррогатный свет. Высокий потолок. Гигантские окна с закрытыми жалюзи. Неподдельная атмосфера аквариумной изолированности.

Сериальчик интересен ровно настолько, насколько неинтересна моя жизнь.

Какого происходит? — спрашивает руководитель. Почему так долго? Бьет пудовым кулаком по столу. Делайте это! Делайте то! И плевать, что то и это — просто чушь! Я, мать вашу, король! Самодур! Не лялякайте тут, в моем ведомстве! Меня, мать вашу, сверху дергают! В надведомстве ведомства! Дайте и мне, мать вашу, потерроризировать кого-то! Зря я, что ли, в ноги кланялся и бутылки дарил в министерствах всяких? Букеты заказывал? Червяком извивался? Зря?!

я прочитал сегодня, что у вас там опять беспорядки, опять закрытые процессы, отравления, аресты, штрафы, сроки, репрессии во спасение законопослушных граждан от каких-то мифических предателей, везувий, три всадника апокалипсиса, армагеддон, как будто вам недостаточно того, что происходит в мире

Слушайте же! Слушайте! Существование наше — есмь слепое передвижение в ночи. Без карты. Без секстанта. Без рулевого. Отныне, и присно, и во веки веков нам не найти направление