Беседа с богом странствий

Декабрьской ночью отец пытается уложить спать своего пятилетнего сына, но мальчик хочет сказку. Сказку о тигре. Отец сочиняет откровенно хулиганскую историю о встрече тигра и трубача из Кореи, которую ребенок не принимает, не понимая грубого юмора взрослого. Сын требует другую сказку. Тогда отец придумывает историю о корейском охотнике и тигре, похожем на застенчивого человека. Но и тут смысл не доходит до маленького ребенка - он снова просит другую сказку. Третья история о тигрице дослушена не была, сын наконец-то уснул. А отец наконец-то...

Жизненная ироничная история о тиграх, людях и проблеме остаться наедине, когда на руках имеется маленький ребенок, питающий слабость к сказочным историям. Но это утрированно) В этом маленьком эссе есть в чём покопаться, в самих историях, придуманных отцом.

И снова про любовь!
Хотите откровений? Почему бы и нет! Диалог Приятеля и Ёноскэ, пожалуй, будет прекрасным японским нюансом к давно уж избитой всемирной теме в литературе. Помните у Александра Сергеевича?

А вот когда уж 60?
А вот когда уж за спиной много-много любовных воспоминаний?
Тогда уж только отплывать на далёкий остров женщин, где, может быть, вернётся вновь былая новизна влечений.
Конечно же, прелюдия к рассказу самому и есть не что иное, как завязка сюжета.
Конечно же, приятеля интересует правдивость слухов о "ВЕЛИКОМ СПИСКЕ ЛЮБОВНЫХ ПОБЕД ЁНОСКЭ".
Конечно, как и бывает обычно, всё это сильно-сильно преувеличено, но...

3742 женщины!!!
Вы в это верите? Вот-вот! И я также. И, думаю, приятель сильно сомневается в душе, но ведь ПОДРОБНОСТЕЙ С ПЕРЧИНКОЙ ХОЧЕТСЯ! (Такая уж натура любопытная у большинства.)

Ведь, смею надеяться, я тоже мужчина. И пока не уясню себе, насколько именно следует сократить эту цифру, не уйду отсюда, пусть мне хоть голову снесут.

Ёноскэ. Ты просто хочешь взять меня измором. Впрочем, ладно, расскажу тебе на прощание, как устроены мои счеты...
Итак, слушайте. Понятное дело, я поведаю вам об одном лишь случае из моей жизни, так что прошу это учесть.

Один случай из 3742 - х.

Ну, ждёте продолжения? Правильно, ждите, ждите. НО ВСЁ НАЧНЁТСЯ И КОНЧИТСЯ ИМЕННО В ЭТОЙ ЛОДКЕ!
Что? Я уже предчувствую ваши похотливые помыслы и эротические мысленные картины: ну, вроде того, что волны выносят на необитаемый остров лишь двоих - Ёноскэ и эту замужнюю женщину с выщипанными бровями (остальные для сюжета не нужны), а там уж лямур - бонжур - тужур... Короче говоря, во всю ивановскую... НО ПОСПЕШУ ВАС СРАЗУ ОГОРЧИТЬ - НИЧЕГО ПОДОБНОГО НЕ БУДЕТ!
А ЧТО БУДЕТ?
В этом и есть талант рассказчика Ёноскэ, за которым, конечно ж, талант Рюноскэ.

А здесь вот и пора поставить многоточие... Читайте, восторгайтесь и пишите о рассказах Рюноскэ, в которых вся человеческая жизнь сокрыта.
Кстати:
Ёноскэ — главный персонаж романа японского писателя Ихара Сайкаку (1642—1693) «Мужчина, несравненный в любовной страсти» («Косёку идитай отоко»; 1682), повествующего о его многочисленных любовных приключениях.
Остров Женщин — фантастический остров, населенный одними женщинами. Описания этого острова встречаются во многих книгах и альбомах времен Сайкаку. В последней главе романа Сайкаку повествует о том, как Ёноскэ, достигнув шестидесятилетнего возраста, снаряжает корабль под названием «Сладострастие» и покидает берега родной страны в поисках Острова Женщин.
Выщипанные брови.— Замужние женщины в феодальной Японии имели обыкновение выщипывать брови.
Вычерненные зубы.— Замужние женщины в старину покрывали зубы черным лаком.
P.S.
Начав же с Пушкина, логично будет им же и закончить.
Вы помните продолжение тех строк, что я привёл в начале?

Печален страсти мертвой след...

Прочитав, а, точнее, насладившись умелым повествованием с полифонией контрастных тем и мыслей, рассказ Рюноскэ о легендарном японском писателе Кёкутэйе Бакине, ещё раз убедился в правильности того, что Я ЗНАЮ ЛИШЬ ТО, ЧТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ. Чем больше живу, чем больше читаю, чем больше на мир смотрю, тем горше становится ПОНИМАНИЕ ЕГО НЕВОЗМОЖНОСТИ ПОНИМАНИЯ.
Да, так и большинство из нас - выдёргивают различные знания по крупицам, как правило, не связанных меж собой, но единого общего представления как о мире в целом, так и о внутреннем мире человека составить, увы, не в состоянии. Причин этому множество, но главное - короткость жизни нашей. И данный рассказ ещё одна крупица в попытку понимания многообразия этого мира.

История, что поведал нам Акутагава Рюноскэ далеко не так проста, как может показаться.
На первый взгляд, это всего лишь естественные сомнения и муки творчества писателя и не более того. Можно, конечно в финале два акцента сделать на божественную Каннон, велевшую Бакину Быть смиренным и терпеливым, а также на хитрость домашних, передавших это устами его маленького внука Таро и поверхностно этого будет предостаточно.
Тут же столько линий, которые никак стороной обойти нельзя!

• История, предваряющая написание самого крупного и самое известного в Японии произведения — историко-фантастического романа «Рассказ о восьми собаках Сатоми из Южной Авы», над которым писатель работал с 1814 года и последующие 28 лет. Рассказ, конечно, нам европейцам сложно сопоставить с привычным летоисчислением, а, значит, и воспринять его надо только как преодоление творческого кризиса в середине этой долгой работы.
• Отношение к критике Бакина, впервые услышавшего её из уст незнакомца в бане. Он не читал до того ругательные статьи, он намеренно себя ограждал от отрицательных эмоций, но верно ли было это? Ведь и мы, простые смертные, пишущие свои скромные рецензии на территории Л.Л., в большинстве своём не любим критику к себе. Мы любим быть в своей лишь скорлупе, лишь иногда делясь с другими своими "перлами". Да, это так, а потому писателя я прекрасно понимаю. Пишешь, пишешь, жизнь свою отдаёшь людям, а тут - раз, и всё прошлое в пустую. Всё самомнение, столь высокое до этого, вдруг принижается до уровня простого подёнщика.
• Череда встреч, которые были у Бакина. Они все далеко не так приятны, как бы ему хотелось. Издатель надоедлив, а художник, хоть и созвучен тональности мировосприятия, но преподносит очень суровую картину об осени человека, об его непременном уходе в смерть, о его духовном одиночестве. Их вывод, пожалуй, может стать утешением всякому, кто считает себя недостойным дару, ему данным свыше.

— Да, по-видимому, иного выбора и нет.

— Так давайте же вместе погибнем в бою."
То вдохновение, что чувствует писатель, является одновременно как раем, так и адом.

Он уже не слышал стрекота сверчков. Тусклый свет фонаря больше не раздражал его. Кисть в его руке, казалось, обрела собственное, отдельное бытие и безостановочно скользила по бумаге. Теперь он писал почти неистово, так, будто в нем слились бог и человек. Поток, проносящийся в его голове с быстротой бегущего по небу Млечного Пути, становился все более полноводным. Эта поразительная стихия страшила его: он опасался, что его физические силы не устоят перед ее натиском. Крепко сжимая в пальцах кисть, он приказывал себе: «Пиши, покуда хватит сил! Если не напишешь сейчас, то уже никогда не напишешь».

Но поток, мерцающий, как дымка, и без того не сбавлял скорости. В головокружительном порыве сметая все на своем пути, он с натиском обрушивался на Бакина. В конце концов писатель полностью покорился ему. Позабыв обо всем на свете, он отдал кисть во власть стихии.

В эти мгновения в его победоносном взгляде выражалось то, что находится по ту сторону обретений и потерь, любви и ненависти. В нем не осталось и следа волнений — он забыл и про хулу, и про хвалу. В нем было лишь одно — непостижимая радость, точнее — патетический подъем. Человеку, не испытавшему ничего подобного, не понять того состояния разума, которое зовется одержимостью творчеством. Не понять строгого в своем величии духа художника. А между тем именно в такие мгновения взору писателя открывается Жизнь, очищенная от всего наносного и сверкающая, подобно только что родившемуся кристаллу...

Но есть ли вдохновение и тернистый путь одного пониманием этого другими?
НЕТ! КОНЕЧНО ЖЕ, НЕТ! Увы, и в этом правда жизни...
Лишь потомкам дано определить талантливость и значимость оставленного им. А пока же...

— Отец еще не ложился,— недовольно проговорила наконец О-Хяку, смазывая иголку маслом для волос.

— Да. Наверное, опять пишет. А когда он увлечен работой, то забывает обо всем на свете,— откликнулась О-Мити, не поднимая головы от вышивания.

— Вот недотепа! Добро бы эта его работа приносила семье приличный доход, а то...— С этими словами О-Хяку взглянула на сына и невестку. Сохаку сделал вид, будто не слышит, и ничего не сказал в ответ. Промолчала и О-Мити. И здесь, и в комнате Бакина слышно было, как разливается в ночи нескончаемый плач сверчков.

Нескончаемый плач сверчков. Поэтично и грустно...

Короткая новелла Рюноскэ, написанная в предсмертном 1926 году, может быть одновременно как эталоном краткости и ёмкости содержания, так и образцом романтической экзистенциальной символики. Писатель тонко вплетает в незамысловатый рассказ старой сиделки N-сан как всю её судьбу, связанную с неразделённой любовью молодости, так и сплетение чувственности души и верности тому образу, что трансформировался в болезненном сознании в грубое обладание ею, запрятанное столь глубоко за принятыми нормами этики, что сама она об этом и не подозревает.

Конечно, заботы о больном Сэйтаро не могли не пройти мимо её сердца, открытого чувственному предвкушению грядущего счастья. Всё шло классически...

Мать звала дочь Юки-сан, а сына просто Сэйтаро. Юки-сан была своевольной: когда ей измеряли температуру она, не доверяя N-сан, старалась всякий раз подсмотреть, что показывает термометр. Сэйтаро, в противоположность Юки-сан, никогда не совал носа в дела N-сан. Может быть, ему просто все было безразлично. Обращаясь к N-сан, Сэйтаро всегда краснел. Мать жалела дочь больше, чем сына. Хотя сын был болен серьезнее.

— Не знаю, как я могла воспитать тебя таким безвольным.

Так всякий раз выговаривала мать сыну, приходя к нему во флигель (Сэйтаро лежал во флигеле). Но Сэйтаро, которому уже исполнился двадцать один год, почти никогда не отвечал матери. Лежа на спине, он лишь плотнее закрывал глаза. Лицо его было прозрачно-белым. N-сан, когда она меняла Сэйтаро пузырь со льдом, иногда казалось, что на лицо его легла тень заполонившего весь сад хвоща.

Итак: в обязанность N-сан входила смена пузыря со льдом, а ЛЁД НАДО БЫЛО ПЕРИОДИЧЕСКИ ПОКУПАТЬ. И вот:

Однажды, часов в десять вечера, N-сан пошла купить лед на ярко освещенную торговую улицу, в нескольких кварталах от их дома. На обратном пути, когда она свернула в пустынный переулок, вдоль которого тянулись особняки, кто-то сзади догнал ее и обнял. N-сан, разумеется, испугалась. Но все же обернулась — лицо, которое ей удалось рассмотреть в темноте, было точь-в-точь лицом Сэйтаро. И не только лицо. И коротко остриженные волосы, и кимоно из темно-синей хлопчатобумажной ткани в мелкий горошек были такими же, как у Сэйтаро. Но не мог же очутиться на улице Сэйтаро, у которого третьего дня шла горлом кровь. Не говоря уже о том, что он вообще не мог бы так поступить.

— Ну-ка, сестрица, выкладывай деньги,— ласково заговорил юноша, продолжая обнимать N-сан.

Как ни странно, N-сан показалось, что голос тоже принадлежит Сэйтаро. N-сан была смелой и, крепко схватив юношу за руку, сказала:

— Ты что делаешь? И не стыдно тебе? Я живу в этом доме. Отстань, а то сторожа позову.

Но юноша продолжал твердить:

— Выкладывай деньги.

N-сан, к которой постепенно вернулось самообладание, снова посмотрела на юношу. И снова убедилась, что у него действительно черты лица «застенчивого» Сэйтаро. N-сан стало жутко и, продолжая держать юношу за руку, она закричала:

— Дедушка, скорее сюда!

Услышав крик, юноша стал вырывать руку. N-сан сразу же выпустила ее. И юноша припустился бегом.

И здесь, конечно, возникает вопрос: КАК МОГ СЭЙТАРО ОКАЗАТЬСЯ НА УЛИЦЕ И КАК МОГ ОН ТАК ПОСТУПИТЬ? ДА И БЫЛ ЛИ ЭТО НАСТОЯЩИЙ СЭЙТАРО? Ведь, придя домой, служанка увидела его в своей кровати...
Что это было? Фантазия N-сан, или реальный эпизод попытки ограбления? Да и было ли это ограбление в прямом смысле? Быть может, просто фантазия, возведённая в ранг экзистенциальной реальности, затмевающая здравый рассудок? А, может всепроникающая любовь?
Читайте, Рюноскэ и размышляйте, ведь даже в столь малых формах он талантливо и незаметно подводит нас, читателей, к осознанию бескрайней сложности нашей жизни.

Продолжаю постигать творчество Акутагавы Рюноскэ и неожиданно для себя отметила, что втянулась. В данном рассказе речь пойдет о известном японском писателе Кёкутэйе Бакине. Прославился он прежде всего своим 106-ти томным историко-фантастическим романом «Легенда о восьми псах-воинах клана Сатоми». Восемь псов — восемь самураев, каждый из которых олицетворяет одну из конфуцианских добродетелей. Книга писалась двадцать восемь лет и имела огромный успех.

Для начала автор помещает своего героя в баню. Общественная японская баня начала XIX века, место довольно многолюдное. В разных ее частях можно было услышать веселый разговор, молитвенные песнопения ,обсуждение насущных проблем, разговоры о политике или же литературе. Посетителей Акутагава делит по мужским прическам, распространенным среди японцев того времени. Даже благодаря сноскам, я так и не разобралась в чем кардинальная разница между "тёммагэ хонда", "ооитё"," ёсибэй якко" , "хосоитё" и прочим. Имен у второстепенных персонажей нет. И вот, неузнанный никем сэнсэй Бакин, подслушивает, как ооите и хосоите вместе с коите обсуждают его книгу. Причем отзывы очень разные, от восторженных до хулительных. Почитатели Бакина превозносят его до небес, завистники обвиняют в плагиате.

Известный писатель личность насколько высокомерная, настолько и ранимая. Проблема еще в том, что работа над романом застопорилась. Бакин понимает, что уже не молод, что глаза плохо видят, а ведь сэнсэй мечтал оставить свой след в истории, создать произведение не имеющее себе равных, но муза покинула его. Ни разговор с издателем, который старается подкинуть тему для сюжета, ни лучший друг, известный художник Ватанабэ Кадзан, первый советчик, ни критика, подслушанная в бане, ни похвала, ничто не может помочь Бакину сдвинуться с мертвой точки. И только любимый внук, малыш Таро, вернувшийся с родителями из храма, помог деду. Он шепнул ему на ухо, что богиня Каннон велела ему быть терпеливым. Забота, любовь и внимание самого близкого существа помогла старику миновать творческий кризис.

Продолжаю двигаться по сборнику избранных рассказов Акутагавы, на это раз рассказ-откровение. О господине Еноскэ , как и фантастическом острове, населенном одними женщинами писал в XVII веке в своем романе Ихара Сайкаку. Акутагава использует этот образ в рассказе, можно так сказать "дополняет".

Уважаемый шестидесятилетний господин Еноскэ отправляется на остров Женщин, а перед отъездом решил закатить пир со своими друзьями. Те же, осведомленные о похождениях японского донжуана из той самой книги Сайкаку, просят поделиться воспоминаниями и советом. Дело в том, что Еноскэ за свою жизнь соблазнил три тысячи семьсот сорок две женщины.

Из более трех тысячи случаев Еноскэ поведает всего об одном. Довольно неожиданным окажется рассказ уже немолодого ловеласа. Он проведет параллель между телесным и чувственным и в логике ему не откажешь. Для удовлетворения своего влечения, порой достаточно буйной фантазии, которой и обладал господин Еноскэ.

Для всех, кто любит непередаваемую чувственность Японии могу смело рекомендовать к прочтению этот рассказ. Он очень короткий, но наполнен негой, истомой, влечением, любовью, в конце концов! Вам случалось случайно влюбиться в общественном транспорте? Ну пусть не влюбиться, заинтересоваться попутчиком, представить себе его жизнь, стоять рядом, "слегка соприкоснувшись рукавами", вдыхать аромат и думать, что хоть немного, но Вы узнали этого человека. Возможно, вечером, после долгого суматошного дня Вы нальете себе чашечку чая, сядете на диван, вытянете усталые ноги и с удовольствием вспомните свои ощущения. С легким стыдом посмотрите на своего парня/мужа. Вот вроде и не было ничего, всё так невинно. А с другой стороны БЫЛО. И это было глубокое откровение. Особенно, если по глазам незнакомца читаешь, что он чувствует всё то же самое. Вот об этом рассказ. Окунайтесь, наслаждайтесь. Японцы умеют всколыхнуть кровь как никто другой.

Я прочитала много рассказов Акутагавы, но этот мне особенно запомнился наверно потому, что он тоже о писателе. Но суть не в том, я хочу написать о самом авторе, а это очень тяжело. Акутагава был умен и невероятно начитан, он умел писать красиво и правильно, строя текст, как строят здания, с мастерством настоящего архитектора. В основном, в каждый его рассказ вложена одна мысль, одна идея, которая сильно вас уколет, потому что по большей части она неприятна и раскрывает подноготную человеческой натуры. Вся эта подноготная, не стоит сомневаться, известна ему из собственного опыта. Большинство людей не очень заморачиваются по этому поводу, но только не Акутагава, который был до крайней степени самокритичен, он ненавидел себя, презирал, хотя в сущности был ничем не хуже всех нас, а во сто крат ,может быть, и лучше. Он презирал и людей, но одновременно их и любил. Он измучил себя до невероятного. О как это чувствуется когда глотаешь его рассказы, словно перенимая его боль. Как бы мне хотелось подарить ему немного душевного покоя и... веры. Но верить он не мог, он был не в состоянии поверить, как напишет он сам в "Жизни идиота": "Мы с тобой захвачены злым демоном". Демоном ли не демоном, но рассудок его действительно был не то что бы помутнен, но сильно истощен. По правде сказать, самоубийство кажется действительно единственным выходом в царство покоя, которое так не мог обрести автор при жизни. Читая "Зубчатые колеса", хочется просто крикнуть: остановите остановите это всё, хватит! я больше так не могу.

У меня постоянно мелькала мысль, что в личности Акутагавы есть что то от героя Достоевского - Николая Ставрогина. Совсем неудивилась бы, если бы где то прочла что и он сам ,каким то образом сравнивал себя с ним, тем более что он очень любил произведения этого автора, как и всю золотую классику русской литературы.

Нет, меня не удивляют его рассказы и я не поражена его талантом, только одного мне всегда хочется: приложить холодное полотенце к его горячему лбу, заварить ему чай с ромашкой, поцеловать его и пожалеть...Сколько ума! и сколько при этом раздирающей боли вынесло это сердце. Читайте Акутагаву, если вам интересны философские притчи, если интересна человеческая личность и если вы просто ценитель хорошей литературы, ведь читать его при всем при этом невероятно просто и легко, но я больше не могу..

PS и конечно, снова удивление, почему этот автор у нас ,в России, не очень популярен? Ведь он нам так близок!

Отложена эта книга у меня давно, но я никак не могла приступить, потому что ждала размеренного чтения и среднего объема. А с объемами и размеренностью в этом году у меня сложно.
Но — когда, если не сейчас?

Я в принципе люблю японскую литературу. Как современную, так и нет. Поэтому подходила к чтению с любопытством и некоторыми ожиданиями. Книга — сборник новелл, рассказов и коротких зарисовок размером с абзац. Часто финалы оборваны, а не просто открыты. Часто нет никаких ответов (но так только кажется). Часто вообще создаётся ощущение, что ты читаешь главу романа из середины, а иногда — будто бы роман целиком. В этом волшебство прозы Акутагавы.

Здесь смешалось всё: и особенности времени, и особенности менталитета, и, возможно, даже что-то личное, условно-дневниковое.
Некоторые рассказы я бы оставила для перечитывания, потому что они ещё играют, заставляют меня сравнивать и думать — в первую очередь о том, как причудливо сами японцы сочетают верность и уважение к традициям и тягу к новаторству. И ведь до сих пор им это удаётся. Мне бы тоже хотелось уметь совмещать несовмещаемое не только в мыслях, но и во взглядах на мир, в собственных мнениях.
Ибо из этого и рождается что-то особенное, совершенно индивидуальное, но при этом понятное тем, кто стремится к пониманию.

Зарисовки из обычной жизни, сведённые к рассуждениям и молчаливым намёкам, ведущие к ответам личным и не всегда приятным. Здесь — десятки крошечных отражений и читателя, и автора в осколках, которые собираются в разноцветные узоры внутри калейдоскопа.

Капелька философии, капелька ностальгии, щепотка любви и дружбы, и драма, и юмор, и условный фольклор. И, конечно же, конечно! Мои любимые зарисовки природы, городских пейзажей, лиц, душевного настроя и рассуждения наедине с собой.

Я не могу рекомендовать, потому что точно знаю, что кому-то всё это покажется бессмысленным и скучным (исключая, может, полноценные истории в нескольких главках), даже непонятным. Но лично для меня эта книга была отдыхом, вернисажем знакомых образов с лёгким бризом меланхолии.

Эта книга интересна интонацией - тот самый Рюноскэ, то самое настроение, тот самый подход!
Как читать ранние рассказы у... Чехова, например. Только не ключевые ранние, а облако из совсем уж полупрозрачных юморесок или опытов типа "Ряженых". Гениальность, с которой мы знакомы через "Архиерея", уже чувствуется - но начни знакомство с них, без "кредита доверия" и скорее всего пожмешь плечами.
Так и с сабжем: читать после "хрестоматийных" вещей - великолепная идея! До - сомнительная.
Свесился в память по пояс - что осталось спустя год с лишним? что сохранилось? И вспомнил только жутчайших "Винных червей" да длинный рассказ про то, как кто-то с кем-то куда-то ходит, о чем-то говорит... Но появись перед глазами аналогичный сборник - взялся бы, не задумываясь.
Ведь тот самый Рюноскэ!