Как роман

«Иными словами, свобода творчества не может уживаться с обязанностью читать»

Заметь, экзаменатор, ты, родители хотят вовсе не того, чтобы дети читали. Чтобы не читали, впрочем, тоже не хотят. Все хотят, чтобы дети успевали в школе, вот и все! А что касается остального, у всех хватает других забот.

Тут, как и во всем, жизнь дала о себе знать убыванием радости.

Великий роман, который нам сопротивляется, не обязательно более трудный, чем какой-нибудь другой... просто между ним, при всем его величии, и нами, при всей способности его "понять", на которую мы претендуем, не происходит некая химическая реакция.

В нас живут книги и друзья.

Отказавшись от успеха, он избавился от тягот усилия.

Человек строит дома потому,что живет,а пишет книги потому,что смертен и знает это. Он живет в коллективе потому,что он-общественное животное,но читает потому,что одинок и знает это.

«Читайте, чтобы жить!»

Гюстав Флобер.

Человек, читающий вслух, помогает нам добраться до книги. Он и вправду дает читать!

- Что читаешь?

• "Муссон".
• Хорошая книжка?
• Здоровская.
• Про что?
• Про одного чувака, в начале он пьёт много виски, а в конце - много воды...

Скука не пройдёт!
Прекрасная скука...
Медлительная скука...
Которая делает возможным всякое творчество.

Однако среди причин, побуждающих нас прекратить чтение, одна заслуживает того, чтобы на ней задержаться: смутное чувство ПОРАЖЕНИЯ. Вот я открываю книгу, читаю - и скоро чувствую, что столкнулся с чем-то, что СИЛЬНЕЕ меня.

Немного найдется предметов, пробуждающих такие собственнические чувства, как книга. Попав к нас в руки, книги становятся нашими рабами.

Хорошо поставленное чтение спасает нас от всего, в том числе от самих себя. И в довершение всего - мы читаем против смерти.

Когда кто-то из близких дает нам почитать книгу, мы среди строк поначалу ищем его — его вкусы, причины, побудившие подсунуть нам именно эту книжку, какие-то знаки братства. Потом текст захватывает нас, и мы забываем того, кто нас в него окунул; вот, она, сила чтения — отметать даже такое обстоятельство!
Однако годы спустя случается, что упоминание о какой-то книге приводит нам на память человека, и заглавия вновь становятся лицами.

Примерно как если бы я вздумал перерисовать «Гернику» на том основании, что у Пикассо слишком много линий для двенадцати- или тринадцатилетнего глаза.

Вопрос не в том, есть ли у меня время читать, а в том, подарю я себе или нет счастье быть читателем.

Что происходит с телом в четырех стенах класса, если отнять у него алиби шариковой ручки и чистого листа?