Взгляни на арлекинов!

Едва я попал вовнутрь самолета, как некая иллюзия дешевой нереальности обуяла меня, - чтобы остаться со мной до конца путешествия. Стоял жаркий июньский день, и фарсовой системе воздушного кондиционирования не удавалось одолеть веянья пота и взвесь «Красной Москвы», вероломных духов, пропитавших собою все, даже карамельки (названные на обертке «Леденец взлетный»), которыми нас щедро оделили перед началом полета. Чем-то сказочным отзывался и яркий крап - желтые завитушки и фиолетовые незабудки, - украшавший оконные шторки. Схоже расцвеченный непромокаемый пакет в кармане сиденья передо мной имел зловещую бирку «для отбросов» - таких, например, как мое подлинное лицо в этой сказочной стране.

И вот еще странность: с пророческим тщанием я заносил в дневник все остановки, все мои мотели («Mes Moteaux», [94] сказал бы Верлен!) - «Озерные виды», «Долинные Виды», «Горные виды», «Двор Оперенной Змеи» в Нью-Мехико, «Приют Лолиты» в Техасе, «Одинокие Тополя» (которые, если бы их призвали на службу, смогли бы встать дозором вдоль целой реки), - и столько закатов, что хватило бы осчастливить всех нетопырей мира - и одного умирающего гения. СНА, СНА, Смотри На Арлекинов! Смотри на странный горячечный спех попутной систематизации, в которой я усердствовал, словно бы зная, что эти заезжие дворы предвоплощают прогоны будущих странствий с моей обожаемой дочерью.

Но существует некий недуг, доселе не названный; существует, Анна (вы должны разрешить мне называть вас так, - я старше вас десятью годами и очень болен), какой-то страшный разлад в моем восприятии направления или вернее в моей способности властвовать над постижимым пространством, потому что в этой точке спряжения мне не по силам проделать в уме, во тьме моей постели, простой разворот (каковой не задумываясь выполняю в телесной реальности!), который позволил бы мне мгновенно создать в сознании вид уже пройденного асфальта, как лежащего передо мной, так чтобы витрина лавки оказалась перед глазами, а не где-то там сзади.

Удивительная форма самосохранения заставляет нас избавляться, мгновенно, необратимо, от всего, что принадлежало потерянной нами возлюбленной. В противном случае вещи, к которым она каждый день прикасалась и которые удерживала в положенных рамках самим обращением к ним, начинают вдруг наливаться своей, безумной и жуткой, жизнью. Каждое ее платье обзаводится собственной личностью, книги сами листают свои страницы. Мы задыхаемся в теснящем кругу этих чудовищ, не находящих себе ни места, ни образа, потому что ее здесь нет и некому их приголубить. И даже самый храбрый из нас не может встретиться взглядом с ее зеркалом.