Когда прилетит ворон

Надеешься на то, что можно молчать, расплываясь друг в друге и наполняя тела не собой, а ветром за окнами.
Думаешь, война — дождь, закончится же когда-нибудь.
Живёшь наступающей осенью или зимой. Мечтаешь о далёком море, о шуме набегающих волн.
Представляешь небо, облака в лужах.
Чувствуешь дыхание, считаешь звёзды, что раскинулись по коже сверкающим рисунком.
В шестнадцать всё ещё умеешь строить воздушные замки и тебе совершенно всё равно, что кто-то придёт и всё-всё разрушит.

Будущее легче прошлого. В прошлом тебе известно всё, каждый шрам, каждая царапина, а о будущем ты не знаешь совсем ничего.
Можно отправляться в него налегке, память всё сохранит, память подскажет.

В крошечную щёлочку я вижу, как бабушка достаёт с полки заветную жестяную коробку.
Я знаю, что в ней прячутся запахи. Холодноватый аромат имбиря и лимонной цедры, тёплая, пряная гвоздика с ореховой вуалью пажитника, горьковатый мускатный орех, сонная мята, тёплая корица.

— Что ты ей скажешь? — спрашиваю вдруг, останавливаясь. — Что ты у неё спросишь?
— Я не буду спрашивать, — Димка чуть замедляет шаг. — Я и так все её ответы знаю. Старые друзья все слова вот здесь носят, — он хлопает себя по карману на груди. — В сердечном кармане, понимаешь?

Это взрослость.
Когда ты можешь всё, но хочешь совсем другого.

Будущее легче прошлого. В прошлом тебе известно всё, каждый шрам, каждая царапина, а о будущем ты не знаешь совсем ничего.

У каждого теперь маски. У каждого теперь роли. Все артисты. И даже ни режиссёров, ни сценаристов не надо. Все давным-давно написали себе сценарии, в которых у каждого своя особенная роль.

Свыкаешься, что делают больно. Приспосабливаешься не замечать, не слышать. Становиться немой, глухой.

В шестнадцать всё можно. В шестнадцать не страшно или же страшно, но совсем по-другому, иначе.

— Необязательно верить!
— Тогда и жить необязательно, понимаешь?